ВОЗВРАТ                                      

   
 Январь 2003, №1   
 

     Театральная                              Гостиная_________________________________________________________________

                                             Айседора Дункан  

                           

                            (1878 - 1927)

       

 

АЙСЕДОРА ДУНКАН:  

Характер ребенка определен уже в утробе матери. Перед моим рождением мать переживала трагедию. Она ничего не могла есть, кроме устриц, которые запивала ледяным шампанским. Если меня спрашивают, когда я начала танцевать, я отвечаю - в утробе матери. Возможно, из-за устриц и шампанского.

 

 

О природе искусства и жизни                                    

             

 

 
    Меня иногда спрашивали, считаю ли я любовь выше искусства, и я отвечала, что не могу их разделять, так как художник - единственный настоящий любовник, у него одного чистый взгляд на красоту, а любовь это взгляд души, когда ей дана возможность смотреть на бессмертную красоту.                                                                        
                                     
                                                   
    В то время мое внутреннее воображение особенно занимал Боттичелли. Целыми днями я просиживала перед “Примаверой”, знаменитой картиной этого мастера. Вдохновленная, я создала танец, в котором пыталась изобразить нежные и вдохновенные движения, которые угадывались на ней: волнистость земли, покрытой цветами, кружок нимф и полет зефиров, собравшихся возле центральной фигуры, полу-Афродиты и полу-Мадонны, возвещающей рождение весны символическим жестом.
   Я долгие часы сидела перед этой картиной. Я была в нее влюблена. Славный старичок сторож принес мне скамейку и взирал на мой восторг с нежным интересом. Я сидела так, пока мне не начало казаться, что я вижу как трава растет, босые ноги танцуют и тела начинают колыхаться; пока вестник радости не снизошел на меня и я не подумала: “Я протанцую эту картину и передам другим весть любви, весны и пробуждения жизни, которую я так мучительно на себе ощутила. Я дам понять этот восторг через посредство Танца.”
    Настало время закрытия галереи, а я все еще сидела перед картиной. Я хотела постичь смысл весны, скрытый в тайне этого прекрасного мгновения. Я чувствовала, что до сих пор жизнь была сплошным исковерканным и слепым исканием и думала, что, разгадав тайну картины, буду в состоянии указать другим путь к внутреннему богатству жизни и достижению радости. Помню, что я уже тогда думала о жизни, как думает человек, в светлом настроении отправившийся на войну, но тяжело израненный, человек, который поразмыслив, говорит: “Почему мне не начать проповедывать евангелие, которое может их уберечь от страданий?”
   Так размышляла я во Флоренции перед картиной “Примавера” Боттичелли, которую я впоследствии старалась передать в танцах. О чудная, мелькнувшая передо мной картина языческой жизни, где Афродита сияла в смягченном образе кроткой Богоматери, а Аполлон, стремящийся дотянуться до нижних ветвей, лицом походил на св.Себастиана! Я чувствовала, как все это заливало меня мирной радостью, и я страстно желала воплотить картину в танце,     который назвала “Танцем Будущего”.                
   Тут, в залах старинного дворца, я танцовала под музыку Монтаверде и мелодии некоторых более ранних анонимных композиторов перед артистическим миром Флоренции. Под одну очаровательную мелодию для шестиструнной виолончели я создала образ ангела, играющего на воображаемой скрипке.
                                                                          

                                         
    Мы неслись по лучезарной Элладе; порой мелькала снеговая вершина Олимпа, в оливковых рощах плясали гибкие нимфы и дриады, и восторг наш не знал границ. Часто наше волнение достигало таких размеров, что мы бросались друг другу в объятия и начинали рыдать. На маленьких станциях степенные крестьяне провожали  нас удивленными взорами, вероятно, считая нас пъяными или сумасшедшими. Но это были  не что иное, как восторженные поиски и стремление к блеску высшей мудрости - голубым глазам Афины-Паллады.
   Вечером мы приехали в окутанные сиреневой дымкой Афины, и уже утренняя заря застала нас поднимающимися неверными шагами и с сердцами бьющимися от волнения по ступенькам храма богини. По мере того, как мы поднимались, мне начинало казаться, что вся прежняя жизнь спадает с меня, как шутовской наряд, мне казалось, что до этого момента я не жила вовсе; я глубоко вздохнула, и мне показалось, что в глубоком вздохе восторга перед чистотой и красотой я родилась впервые.
   Из-за холма Пентеликус вставало солнце, обливая светом четко вырисовывавшиеся в золотых лучах мраморные стены. Мы поднялись на последнюю ступеньку Пропилей и стали смотреть на храм, освещенный утренним светом. Мы молчали, пораженные, и разошлись в разные стороны. Божественная Красота была слишком священна для слов и наполняла странным трепетом наши сердца. Теперь было не до радостных возгласов и не до объятий. Каждый искал себе места, с которого мог бы предаться созерцанию и часами размышлять в каком-то экстазе, потрясшем нас до глубины души.
   ...Это было путешествие, предпринятое для исключительно для души, и мне казалось, что дух, который я мечтала найти, дух невидимой богини Афины попрежнему живет в развалинах Парфенона. Мы решили, что Клан Дунканов навсегда останется в Афинах и там воздвигнет храм в собственном вкусе.
    

                                                                 

                                           
   С самого начала я понимала танец, как выражение хорового начала. Так же, как я пыталась изобразить публике горы дочерей Даная, как и теперь я танцевала в “Ифигении” девушек, играющих в золотой мяч на бархатистом песку, а позже печальных греческих изгнанников в Тавриде. Я так пылко надеялась создать когда-нибудь целый хор из танцовщиков и танцовщиц, что уже видела его в своем воображении, и мне мерещелись в золотом сиянии огней рампы белые гибкие тела  моих товарищей; меня окружали поднятые головы, мускулистые руки, вибрирующие торсы и быстрые ноги. В конце “Ифигении” девушки Тавриды танцуют вакхический танец радости по случаю спасения Ореста. Участвуя в мнимых бредовых хороводах, мне казалось, что их руки хватаются за меня, что я вижу колыхание влекущих меня маленьких тел, в то время как хоровод двигался все быстрее и безумнее. Когда я наконец упала в порыве радостного забвения, я увидела, что они упали точно  
                                                 

                                                “Вином при звуках флейты, опъянившись,
                                                 Стремясь к любви под сенью темных рощ”.
                                                                               ~
    В те дни одухотворенность  еще не была непременно связана с худобой. Люди сознавали, что человеческий дух есть непрерывное движение вверх, требующее громадного расхода жизненной энергии. Работа мозга, ведь, в сущности, не что иное, как результат избытка животной энергии. Тело, точно осьминог, вбирает в себя все, что может захватить, передавая мозгу лишь то, что ему не нужно.
   Многие из байретских певцов были могучего телосложения, но, открывая рот, издавали звуки, свойственные миру красоты, населенному бессмертными богами. Вот почему я утверждаю, что эти артисты не чувствовали своей земной оболочки. Она являлась для них только вместилищем колоссальной энергии и силы, требовавшейся для выявления их божественного искусства.
                                                                               ~
    После ужина неутомимая Павлова опять танцевала к большой радости своих друзей. Мы разошлись только к пяти часам утра и, несмотря на это, хозяйка меня пригласила вернуться в половина девятого, если меня интересует ее работа. Через три часа я приехала обратно (сознаюсь, что была очень утомлена) и застала ее в пачках, проделывающей сложную гимнастику, в то время, как старый господин со скрипкой отбивал ритм. Это был знаменитый балетмейстер Петипа. Три часа подряд я провела в состоянии полнейшего изумления, следя за поразительными упражнениями Павловой, которая, казалось, была сделана из стали и гутаперчи.  Ее прекрасное лицо стало походить на строгое лицо мученицы, но она не останавливалась ни на минуту. Весь смысл этой тренировки заключался, повидимому, в том, чтобы отделить гимнастические движения тела от мысли, которая страдает, не принимая участия в этой строгой мускульной дисциплине. Это как раз обратное всем теориям, на которых я поставили свою школу, по учению которой тело становится бесплотным и излучает мысль и дух.
     На следующий день я снова встала в восемь часов утра, неслыханное для Петербурга время, чтобы посетить Императорское балетное училище. Там я увидела ряды маленьких девочек, повторяющих все те-же мучительные упражнения. Они часами стояли на пуантах, словно жертвы жестокой и никому не нужной инквизиции. Громадные пустые танцевальные залы, чуждые красоты и вдохновения, с единственным украшением на стенах в виде царского портрета, были похожи на комнаты пыток. Я пришла к глубокому убеждению, что Императорское балетное училище враждебно природе и искусству.
                                                                          ~
    Гимнастика должна лечь в основу всякого воспитания. Необходимо давать  телу много света и воздуха и методично руководить его развитием. Необходимо вызвать полнейшее развитие всех жизненных сил тела. В этом и состоит обязанность учителя гимнастики. После гимнастики идет танец. Дух танца входит в тело, гармонично развитое и доведенное до высшей степени напряженности энергии. Для гимнаста целью является движение и культура тела, для танцовщика они только средство. Тело в танце должно быть забыто; оно только инструмент, хорошо настроенный и гармоничный. В гимнастике движениями выражается только тело, в танце же чувства и мысли души сквозь тело.
                                                                            ~
   Ребенок был поразительный, похожий по строению своему на Купидона, с голубыми глазами и каштановыми волосами, которые потом выпали и уступили место золотым кудрям. И чудо из чудес! Ротик ищет мою грудь и хватает беззубыми деснами, и кусает, и тянет, и сосет молоко. Какая мать  когда-либо описывала, как рот ребенка кусал ее сосок и из груди ее брызгало молоко? Жестокий, кусающий рот так живо нам напоминает рот любовника, который, в свою очередь, похож на рот ребенка.
    О, женщины, зачем нам учиться быть юристами, художниками и скульпторами, когда существует такое чудо? Наконец-то я узнала эту огромную любовь, превышающую любовь мужчины. Я лежала окровавленная, истерзанная и беспомощная, пока это маленькое существо сосало и кричало. Жизнь, жизнь, жизнь! Дайте мне жизнь! Где мое искусство? Мое или искусство вообще? Не все ли мне равно! Я чувствовала себя богом, высшим, чем любой художник.
    В течении первых недель, я часами лежала с ребенком на руках, глядя, как он спит; иногда ловила взгляд его глаз и  чувствовала себя очень близко к грани, к тайне, может быть к познанию жизни. Душа в только что созданном теле отзывалась на мой взгляд мудрыми глазами, глазами вечности, отзывалась с любовью. Любовь, вероятно, объясняла все. 
 
   К.С.Станиславский
   В самых различных уголках земного шара люди ищут в разных сферах искусства одни и те же естественные принципы творчества и при встречах поражаются общности своих взглядов. Это и случилось при описываемой встрече. Мы поняли друг друга, еще не начав говорить...
   Дункан не умеет говорить логично и систематично о своем искусстве. Мысли приходят к ней случайно, как неожиданный результат самых обыденных явлений. Например, на вопрос, кто ее научил танцевать, она ответила: “Терпсихора. Я стала танцевать с той минуты, когда научилась стоять на ногах, и танцуя всю жизнь. Человек, все человечество, весь мир должны танцевать. Так было, так всегда и будет. Люди напрасно стремятся этому помешать и напрасно отказываются понимать, что это естественное побуждение, заложенное в нас природой. Вот и все”, закончила она на своем несравненном франко-американском диалекте. В другой раз, говоря о только что закончившемся представлении, во время которого в ее уборную заходили посетители, мешая ее приготовлениям, она начала объяснять: “Я не могу танцевать таким образом. Раньше, чем выйти на сцену, я должна завести свою душу, как мотор. Когда мотор начинает работать, мои руки, ноги и все тело двигаются непроизвольно. Но если у меня нет времени, чтобы привести душу в движение, я не в состоянии танцевать.”
    ...Я наблюдал за Дункан во время спектаклей и репетиций и видел, как развивающееся чувство меняет выражение ее лица и как она с блестящими глазами начинает изображать то, что рождается в душе. Вспоминая наши случайные разговоры и сравнивая нашу работу, мне стало ясно, что мы ищем одного и того-же,  в разных областях искусства.


А.Дункан. Моя исповедь.
Издание “Книга для всех”. Рига, 1928г.

 

     И.Шнейдер

    Айседора завешивала тонкими шелковыми шалями розовато-желтой окраски лампы и бра, и без того снабженные абажурами.

  - Я не выношу белого света, - объясняла она, осторожно, чтобы не зацепить какую-нибудь статуэтку или вазу из хрупкого фарфора, накидывая шали на абажуры. - Я не способна коллекционировать эти вещи и поклоняться им, - говорила Дункан. - Разница между красивым и прекрасным слишком велика. - И вдруг останавливалась перед картиной Тропинина: - А вот это прекрасно...

                                                                               ~

       Ее искусство органически требовало полнейшей гармонии музыки и света... Нелюбовь Дункан к мертвому белому свету зижделась на тяготении ко всему природному, естественному, в том числе и к теплому солнечному свету. Она категорически запрещала, чтобы прожектор следил за ее движениями на сцене.

                                                                               ~

    Она говорила, что человек, привыкший благородно двигаться, не только научается благородно чувствовать, но начинает с величайшим нетерпением сносить окружающее безобразие, устремляться к тому, чтобы соответственно этим движениям одеться, соответственно им устроить свое жилище, у него изменяется отношение ко всем окружающим людям.

 

И.Шнейдер. Встречи с Есениным.

Изд-во "Феникс", Ростов-на-Дону, 1998г.

 

Бард Елена Казанцева: Айседора Дункан

                                                                                                                       Составил Г.Меш

НАЧАЛО                                                                                                                                                                                         ВОЗВРАТ