ВОЗВРАТ                                         

   
  
Август 2012, №  
 

       Прозаические миниатюры______       
        Наталья Кристина     


 

                                                        Красный гребешок

                Проснувшись рано утром, я начала выпрашивать у матери рубль на приобретение семечек.
                «Денег нет и не предвидится», - беспечно отвечала мать. Всю жизнь она воевала с нищетой и на длинный унылый ряд поражений смотрела как на естественную закономерность. Отчаявшись получить вожделенный рубль законным путем, я улучила момент, когда мать отвернулась, и, схватив с подоконника ее любимый цветок в горшочке, побежала на базар. Цветок назывался «гребешок» и в те времена я бы не удивилась, если бы однажды, на утренней заре, цветок запел.
             На базаре, утопающем в клубах мягкой послевоенной пыли, какая-то женщина ласково спросила: «Не жалко ли, девочка, продавать такой забавный цветок?» И, с притворной наивностью, я ответила: «Жалко, тетенька, но уж очень есть хочется.»
                «А разве мамка тебя не кормит?» - заинтересовалась женщина. «Не кормит. Только бьет.» В голосе моем звенела неизбывная тоска вагонных попрошаек: Женщина приступила к допросу с пристрастием. Понемногу собиралась толпа. Толпа вдохновляла. В голове моей возникали все новые и новые подробности ужасной моей жизни. Толпа ахала, толпа верила в сплетенное мною черное кружево. В одурманенном внезапной славой сознании пульсировала мысль о предстоящей расплате. И не напрасно. По дороге, задыхаясь в клубах мягкой послевоенной пыли, бежала моя мать. Лицо ее было бледно, лицо ее было страдальчески искажено горечью обиды, а руки сжимали тяжелый отцовский ремень. «Это ложь», - тихо произнесла она. Потрясенная разоблачением, толпа раскололась на два враждебных лагеря. Одни кричали, что ремень свидетельствует в пользу моей правдивости, другие видели в ремне лишь инструмент, в котором я, по их мнению, остро нуждалась. Но приглядевшись к моей матери и всем сердцем ощутив ее мудрость и страдание, толпа вдруг стала единой. Единой в осуждении меня. Мама взяла меня за руку и мы пошли домой.
              Шести лет от роду мама осиротела. Воспитанная бесхитростной правдой детского дома, она ненавидела ложь, от кого бы эта ложь ни исходила. От малейшей неправедности мама мгновенно закипала, но, сознавая многообразие человеческой природы, также мгновенно и успокаивалась.
               У нее была чистая и добрая душа…
              Коммерческая моя деятельность, начавшаяся в тот день, тогда же и завершилась. А семечки… Стоило мне ощутить их запах, как в памяти возникали клубы мягкой послевоенной пыли и бледный, искаженный горечью обиды лик моей матери.


                                               Восемьдесят одна копейка

             - А скажи мне, Дима, отчего у Валентина Павловича, у человека, достигшего стольких чинов и званий, такое странное прозвище? - спросила я брата.
              - Понимаешь, чины и звания приходят и уходят, - ответил брат. - А прозвища только приходят. Раз и навсегда. Непостижимая, казалось бы, прочность их, легко объясняется. В прозвищах всегда схватывается самая суть, самая сердцевина человеческой души. Я расскажу тебе историю происхождения этого, как ты выразилась, «странного» прозвища. Я не нахожу его странным, напротив, странно было бы ему не возникнуть и пиявкой не прильнуть к нашему герою. Было это сорок лет назад. Валентин Павлович, представь себе, тогда был просто Валькой и, на момент обретения прозвища, работал вожатым в пионерском лагере. Однажды он объявил ребятишкам о предстоящей поездке в областной центр и попросил сдать на проезд в электричке по восемьдесят одной копейке. Дети отдали ему деньги и стали ждать назначенного срока. Подчиняясь неодолимому зову фруктового мороженого, они рвались в дымный промышленный город. Но поездка почему-то не состоялась, а деньги Валька почему-то не решался вернуть. Дети робко напоминали, но вожатый каждый раз отвечал, что вот-вот отдаст, выдвигая при этом все новые, непонятные детям, причины придержки финансовых их интересов. Лагерная смена подходила к концу и дети становились настойчивей, теперь они уже бегали за Валькой, безнадежно выкрикивая: «Отдай восемьдесят одну копейку! Где восемьдесят одна копейка? Отдай!..»
              - Я не знаю, куда делись деньги, - продолжил брат свой рассказ, - да и мое ли это дело? Знаю только, что в последний день вожатый спрятался, и ребята разъехались, так и не получив причитающуюся им сумму. Но когда в лагерь прибыла другая смена, другие дети, уже называли Вальку «Восемьдесят одна копейка»… В глаза и за глаза. -
              Брат замолчал, а я представила себе жалобный звон детских голосов, приниженно просящих у взрослого человека собственные свои копейки. Мне показалось, что холодные озерные воды, и высокие сосны, и высокие небеса, и все строгое великолепие уральской нашей природы, хранят этот звон до сей поры.
              - Сорок лет, бог ты мой, сорок лет человек носит прозвище «Восемьдесят одна копейка»… Да есть ли в мире сокровища, за которые можно добровольно пойти на такое… - Подумала я.
              - Сорок лет срок ничтожный для восстановления, однажды оброненной, чести, - словно услышав течение моих мыслей, отозвался брат. - Сорок лет срок ничтожный. Сорок лет Валька, ступенька за ступенькой, забирался наверх, даже и не подозревая, что сделайся он хоть королем, для меня и многих других людей он все равно Восемьдесят одна копейка. И все тут. Прозвища только приходят. И хранят, схваченную раз и навсегда, самую суть, самую сердцевину человеческой души…
 

                                                           Однажды осенью…

              В двадцатые годы, будучи еще совсем молодым человеком, я жил и учился в Ленинграде. Это было голодное и яркое время. Однажды осенью, под непрестанно моросящим дождем, я возвращался из политехнического института в свою каморку. Двери одного из подъездов вдруг с шумом распахнулись и двое рослых бранящихся мужчин вытолкнули на улицу невысокого хрупкого человека. Он упал прямо в лужу, теплая шапка его отлетела далеко в сторону. Я поднял шапку и бросился поднимать её владельца. Он уже стоял на ногах, рыжие растрепанные кудри его венчал вновь обретенный головной убор, когда на меня уставились, полные слез пьяной благодарности, синие, в красных прожилках, глаза. Что-то знакомое померещилось мне в нем… Словно ощутив мучительную работу моей памяти, человек смущенно пробормотал, - Да, да, Есенин… Наскандалил опять в разнесчастной этой редакции… - Сердце мое обожгло глубокой давнишней любовью и, внезапно вспыхнувшей, нестерпимой жалостью. Сердце мое обожгло стыдом, оттого что я, свидетель происшествия, не делающего чести этому человеку, невольно приумножал его страдания.
             - Позволите ли мне сопроводить Вас домой? - тихо спросил я.
        
 - О, нет, я сам, не утруждайтесь, идти совсем недалеко, - запротестовал он, протягивая мне небольшую, изящную руку, пожатье которой оказалось слабым и нежным. Идти ему было и вправду совсем недалеко… Через полтора месяца его не стало…
           …Студентом тем был мой отец, боготворивший до самой смерти своей, этого поэта. Этого несравненного, сгоревшего как солома, крестьянского гения, встреченного им однажды осенью под непрестанно моросящим дождем.
 

                                                           Несчастная любовь

            - Не езди, - мрачно сказала я своей молодой подруге. - Ты пожалеешь об этой поездке.
            - Но вы же видели объявление. Профессор-экстрасенс, не прохиндей какой-то, обещает безболезненное избавление от несчастной любви, - ответила она.
            - Поразмысли спокойно, станет ли порядочный человек обещать несбыточное? Любовь проходит, когда проходит, не раньше. Несколько лет ты заливаешь слезами кухни наших подруг, способных извлечь из отчаявшейся души все сокрытые силы, и если уж такие экстрасенсы лежат во прахе перед любовью, каким образом расправится с ней этот ухарь? С его помощью избавишься только от денег, ибо он сочтет их более уместными в своем кармане, нежели в твоем. Среди ста экстрасенсов настоящий только один. И этот один никогда не опустится до наживы на чужой наивности. -
              Она поспешно согласилась со мной и засобиралась домой. Мне показалось, что моя подруга поехала покупать железнодорожный билет.
              Через неделю она сидела на том же месте и тихо повторяла одно и то же слово, - негодяй, негодяй, негодяй… - Однако, остальные слова покинули ее, как оказалось, не навсегда. Все более оживляясь, она рассказала о встрече с профессором. Когда моя молодая подруга озвучила сумму его гонорара, клянусь, я впервые в жизни испытала неподдельное восхищение всеми экстрасенсами в целом и этим человеком в частности. Обобрал он ее до нитки, а любовь осталась любовью, причем, похоже, еще более несчастной. А потом прошла, но уже бесплатно. Любовь проходит, когда проходит, не раньше.
            - Вы должны были убедить меня не ездить, вы поскупились в средствах убеждения… Не спорьте, поскупились… - говорила, помнится мне, обманутая женщина.
             Может быть я и поскупилась, оттого что уже тогда начинала уставать от упрямых и доверчивых… И от своей несчастной любви к ним. И от вечного их желания получать советы, дабы не следовать им, а потом обвинять, укорять, и обижать
...

                                                                                                                     © Н.Кристина

НАЧАЛО                                            ВПЕРЕД                                                ПОЭЗИЯ                                                            ВОЗВРАТ