МАССЕ

король затоптан
толпой
шуты
свои красные ноги
кровью измазали
голубой
что боги?
в толпе есть боги!

и трон сожжен
разломан
под крики
и злобный гомон

принцессы распяты
плачут
черны
и заплаканны
лица
а шлюхи скачут
на теле
прекрасного принца

долой бастилии!
долой королей!
эй подкаблучник
вина налей!

гибнет империя
все с нуля
новая жизнь
в руках юнцов
и тонет
предсмертный
хрип короля
"в звоне их бубенцов" (с) КШ


Линор Горалик

в мокром сугробе розовым лепестком
с синим, озябщим, маленьким кулачком
кукла лежала, нити тянулись в грязь
кинул мальвину старенький карабас

в пьеске банальной не вызывавшей смех
злилась мальвина, и на глазах у всех
строго порола с попок содрав сатин
честных до хрипа искренних буратин

губ удивленье, синь неземная глаз
волосы в пепле, к трусикам липнет грязь
снег под мальвиной черен и не искрист
пастью дракона движется снегочист


Али

мы молча сожжем последние наши авроры
мы стали никто, мы этой стране не нужны
побитые флаги, погасшие мутные взоры
мы тоже сегодня уже без великой страны
уходим в заплыв - другой нам фарватер обещан
уходим в пустыню - на волны нам больно смотреть
авроры горят. мы наполнились ужасом женщин
ненужной страны без которой могли умереть


Дмитрию Файнштейну

Уколы совести пронзили ягодицы
Моя страна уходит в никуда
Ноктюрны труб в расТрепанной столице
Похожи на симфонии стыда.
И мы свои, раскрасив грязью лица
Ведем бои с язычеством своим.
Ведем бои, покой нам только снится,
И может быть кого-то победим...


Ольге Погодиной

Я удавился словом. средь страниц.
Меня зажало как репья в гербарий.
В конце всех писем подпись Старый Принц
Был Маленьким... теперь навек я - старый...
Я высох, как коварная река
Истекшая сквозь трещины на сердце.
Я подавился словом. жду глотка
Любви твоей. и локтя. опереться.


Эду Побужанскому

ты по спальням чужим
бродишь с влажным задернутым взглядом
ты роняешь свой пот на чужие мужские пупки
ты рисуешь улыбки свои яркокрасной помадой
сексуальным движеньем руки

я не жду я не жду и тебя презирать не умею
я наемник тебя я проплачен на годы вперед
я по спальням чужим пробираюсь извилистой тенью
за тобой чтобы слизывать пот


Верочке (ибо ее текстами навеяно)

тянется сумрачный город нитью
я иду следом грачом по наитью
крылья извернуты в стороны больно
я спотыкаюсь от боли невольно
лед. грязный снег. злые люди. окурки
псы где-то рядом но вяки их гулки
я за тобой голубь мой безнадега
но не дойду каркать буду немного
кучкой из перьев и голого тела
лягу у урны...
ты в небо взлетела...
сдохну. метель запорошит. и дворник
ломом пронзит мое тело во вторник

Иму Глейзеру

когда начинается голод и ты
последнюю корку слезами бездумно размочишь
я выйду из дома чтоб сделать большие кресты
и памятник сделать такой какой хочешь

сопливый мороз по равнине звенит топором
опилки в сугробах как перья погибшей жар-птицы
ты смотришь в окно и за белым дырявым стеклом
троятся мои от мороза угрюмые лица
 

Фараю

мы часто уходим
за голосами
которые слышим вчера

на этой пересадочной станции
похожей на жизнь
забываем вещи

мы растираем до крови
ладонями лица
за то что их помнят другими

глупые от улыбок
мы встречаем гостей
которых не ждали

мы часто влюбляемся
и пишем любовные письма
на собственный адрес

мы те
кто умирает раньше                                              чем кончается жизнь

Лене, жене КШ 

она была как женщина, а он
бывал похож конечно на мужчину
он брился утром. а она весь дом
кормила мыла. видимо причины
какие-то имелись у двоих
играть других но оба точно знали
что даже в самых зеркалах кривых
они похожи как витки спирали
она была как женщина и жест
ее всегда изящен был и нежен
он как мужчина свой огромный крест
носил по улицам. все по одним и тем же
и только ночью в полной темноте
они смотрелись трогали друг друга
боясь поверить что они не те
но каждый если честно был напуган
конечно зря. конечно. дададада!
и видел бог и стрелки в циферблате
как будто убегали в никуда
когда они сливались на кровати


Дашке

марево бьется в моей голове
перестукиваясь с сердцем
наверное думаю о тебе
точнее впадаю в детство
от пальца до пальца твоей руки
с слюнявой мордой цербера
перебираю как четки стихи
а кажется дергаю нервы
бесформенный ком забивает рот
но пулей дырявя шею
успею в дыру я тебе сказать
люблю? или не успею?


Элле Лавровской (журнал Дарьял)

до темноты межбедерного рта
до колкости соска
до пуповины
дорвался я. а дальше пустота
и прочие телесные извивы
невинно убиенное дитя
влекущее на дно где мы бездонны.
в нас там тоска иного бытия
и злобные оргазменные волны


Давиду Поташинскому

перед прочтением Ницше
книга. чтобы пространство оформить
подвесил чужие лица. корни
собственного страха врастали в стены.
страницы листались сальными пальцами.
слова обрезались в оправданье гангрены
удушающими мерзавцами.

свихнуться бы. от поворота к двери
круг из мела. проверить
возможность исхода в иные сферы.
книга лежала раскрытая на странице
номер тринадцать. а рядом черви
вгрызались в лица.

как жаль. мне бы не выдавить всмятку
сваренное ощущение. краткой
была расторопность к постижению сюра.
ввизгнула страхом крыса в пятом углу.
книга лежала слюнявой уснувшей дурой
губами к столу.

страшно. но важно потенцию чтения
выразить капнув на центр темени
чтобы мишень для нечистого воинства
стала намного ясней и грустно
все также бояться. и жутко совестно
в сумерках гуннства.

все. я решился. пусть высосут с кровью
душу страницы. и к изголовью
тени улягутся от ночника осторожно.
как моль ладонями громко убита робость.
с бурой обложки пыль растираю. истошно
падаю в пропасть


Горчеву 
. . .
ты посмотри на них ты посмотри
он тверд и значит точно будет мужем
тем более она сидит внутри
его и даже замышляет ужин
хотя как мыслит это ни к чему
и он согласен ибо понимает
все есть ему придется одному
когда она любовью промышляет

мужчина это женщина когда
она уже не сможет стать мужчиной
(ты не поймешь вот это никогда
а я уверен в этой чертовщине)


Павлику 

ухмылка черная. палач
актером был весьма искусным
в толпе раздался стон и плач
(стон был негромким, плач был тусклым)
блеснул на солнышке топор
вдали грачиха верещала
а голова, что смерть ждала
глазами бешено вращала


S (ПЭ)

гримаса не отчаянья. твоя
не маска ужаса. доколе
я буду убежденность затая
тебя возить в заснеженное поле?
там растреляв не весь боезапас
не тратя время на банальность гроба
уеду прочь. а твой холодный глаз
застынет в пасти белого сугроба
 

                                    © С.Ермолаев