Сегодня после тренировки я решил пройтись пешком и вернулся домой позже, чем обычно. После того, как мать привела в дом сожителя и через некоторое время решительно порекомендовала называть его папой, я старался не спешить домой. Это случилось несколько лет назад. Привычный и удобно устроенный порядок вдруг утратил свои, казалось, незыблемые связи и стал совершенно неузнаваем.
            Я вздохнул и закрыл глаза. Внутренний мир квартиры неохотно выстраивался в почти забытую - тогда еще был жив отец - многомерную картину: веселенькие голубые обои на стенах, запах свежеиспеченных пирожков на кухне, радостный и громкий смех мамы. Теперь она редко смеется. Да и атмосфера в доме стала другой, хотя домашнее пространство почти не изменилось - те же книги в тяжелом дубовом шкафу, но пыльные и давно не читанные, те же огромные керамические кашпо с комнатными растениями, но ветвистые их стебли-щупальца слишком разрослись и пожелтели. Казалось, даже старая хрустальная люстра источала неприятный холодноватый свет.
          Возвращаясь домой, я тихо открывал дверь и, чтобы избежать житейских премудростей отчима, заключенных в форму нотаций, пытался незамеченным прошмыгнуть в свою комнату. Но неизменно натыкался на его оторванный от газеты взгляд с далеко и умело спрятанным раздражением. Вообще-то, мужик он был неплохой, но с повышенным чувством справедливости. И решать, что справедливо, а что - нет, было позволено лишь ему. Отчим частенько покрикивал на маму, ежели она каким-то образом пыталась влиять на ход тех или иных событий. Однажды, не так давно, он попытался дать мне оплеуху. В тот вечер я с друзьями впервые попробовал сухое вино и от меня пахло спиртным. Но, перехватив руку «папы», я буркнул: «не стоит». После этого случая наши отношения практически прекратились - мы старались не замечать друг друга, отчего мама неимоверно страдала.
            Я вспоминал тот день, вернее утро, когда отчим впервые появился в нашем доме.
            Солнечный зайчик игривой теплой ладошкой тронул мои глаза и, чуть подрагивая, уперся в стену возле кровати - стало быть, страшноватые одинокие часы с их невнятными ужастиками остались позади. Мама сегодня работала в ночную смену. Не то, чтобы я сильно боялся, но всё же было неприятно. Почему-то именно в те ночи, когда я оставался один, квартира наполнялась шорохами, вздохами и даже, кажется, шагами. Потом всё стихало. Тяжелая тишина выплескивалась из мрака и медленно растекалась по комнате. Длинные лохматые тени без устали сновали по полу, стенам и каким-то образом забирались даже на потолок. Видимо, они таились за книжным шкафом, и когда я на миг закрывал глаза, они стремительно перебирались за шторы, едва заметно шевелясь в темно-зеленом пространстве, а затем выходили на ночную охоту. Темнота - это не только отсутствие света, но и определенные физические ощущения. Я с головой накрывался одеялом, но этот нехитрый маневр едва ли избавлял меня от страха. Более того - кто-то, тихо шаркая по паркету, подходил к кровати и осторожно притрагивался ко мне пальцем. Я вскрикивал и, отбросив одеяло, стремглав мчался к выключателю и зажигал свет. Медленно скользил взглядом по комнате и, убедившись, что в спальне я всё-таки один, шлепал босыми ногами к кровати. Я задумывался - видимо, темнота является благоприятной средой для возникновения невидимых для человеческого зрения существ. Размышляя об этом, я тяжело вздыхал и, повернувшись к голубеньким, в белую крапинку обоям и закрывал глаза.
          Утром, - спящего при зажженном электрическом свете, - меня и заставала мама. Я слышал, как она щелкала выключателем, переодевалась и шла на кухню готовить завтрак. Приглушенно гремела посуда, весело посвистывал закипающий чайник. Через приоткрытую дверь доносились приятные гастрономические запахи. Это были лучшие моменты в ускользающей детской жизни. Разноцветные задорные точки мельтешили в моих глазах, и я снова проваливался в мягкую зыбкость утреннего сна.
       - Просыпайся, соня, - мама легонько теребила меня за плечо. Голос у нее был необычный, особо торжественный, что ли. - Я сегодня не одна: у нас гость. Вернее, не гость, - она смущенно кашлянула. - В общем, поднимайся, будем знакомиться.
        Я нехотя открыл глаза. Рядом с мамой стоял какой-то мужик и довольно строго смотрел на меня. Со скуластым загорелым лицом, почти лысый, рукастый, широкий в кости, но сухощавый. Маленькие, очень подвижные, неопределенно-линялого цвета глаза, словно пальцами ощупывали комнату. И меня в ней - как ненужное, но вынужденное недоразумение.
       - Не годится парню так долго спать, - сказал он и вдруг сдернул с меня одеяло. Улыбнулся, обнажив в углу рта несколько золотых зубов. - А в пижамах спят только маменькины сыночки и … - гость не договорил до конца фразу, и улыбка сползла с его лица. Что ты, Са… Александр Григорьевич, - мама покраснела, виновато взглянула на него и накинула на меня одеяло. - В пижамах спят очень многие люди, в том числе, мужчины.
        - Ну, до мужчины ему еще дорасти надо, - примирительно буркнул мужик и окинул взглядом комнату.
       - Вася, сынок, - похоже, мама собиралась сообщить нечто важное, так как голос ее дрожал, и она долго подбирала слова.
       - Это, - она ладонью притронулась к рукаву гостя, - Александр Григорьевич и … - мама на несколько секунд замолчала. - И он будет жить с нами. Мы решили пожениться.
        Над комнатой нависла тяжелая гнетущая тишина.
        - Что ты молчишь, сынок? - мама испуганно заглянула мне в глаза. - Мы же советуемся с тобой…
        Но я действительно не знал, что ответить. «Решили пожениться… Будет жить у нас … Странно это всё». И вдруг я заметил, что над маминой кроватью исчез портрет отца. Её - мамин - висел, а на месте соседней фотографии выделялся, едва отличный по интенсивности цвета обоев, прямоугольник. Мужик проследил за моим взглядом и, похоже, отметил его.
         - Так, понятно, - выдавил он из себя и, резко повернувшись, вышел из комнаты.

         С этого дня в нашем доме началась новая жизнь. Александр Григорьевич оказался на редкость беспокойным человеком - буквально до всего ему было дело. На его взгляд, мама неправильно готовила яичницу, по телевизору мы смотрели не те, что следует, передачи, а главное, она пустила на самотек мое воспитание. Иначе говоря, баловала меня. И даже кот Пеле спал на неподобающем для животных месте - на диване. Отчим соорудил ему подстилку в прихожей, но «глупая скотина», единожды осмотрев новое прибежище, в дальнейшем категорически его игнорировала. Мама уже не могла обустроить нашу квартиру по своему вкусу: Александр Григорьевич выбирал расцветку обоев, форму сервиза, решал, где должен стоять стол, а где кровать, и даже определял, что будет висеть на стене. У меня появились «формирующие личность обязанности»: мытье посуды после ужина, еженедельная, влажная уборка квартиры, вынос мусора, поход в магазин за продуктами. Собственно, эти поручения я беспрекословно выполнял по первой же маминой просьбе, но теперь, например, не вынесенное вовремя мусорное ведро грозило штрафными санкциями: запрет на просмотр телевизора или на посещение тренировки не заставлял себя долго ждать. К тому времени я уже несколько месяцев занимался в секции бокса, и на пропуски занятий реагировал очень болезненно. Отчим (мною воспринималось именно это определение, а не «папа», как просила называть Александра Григорьевича мама) это почувствовал и зачастую манипулировал тренировками в решении тех или иных задач «по воспитанию ребенка».
         Я стал замечать, что этого человека в нашем доме становилось очень много. Александр Григорьевич вникал абсолютно во все.
         - Ты зубы не забыл почистить? - мог он спросить во время завтрака.
         - Причешись, - бросал отчим, когда я собирался выходить из дома. Разумеется, и то, и другое я не забывал делать без его напоминаний, но, чтобы он не повышал на меня голос, неохотно - с равнодушной покорностью - соглашался.
        - И чем можно заниматься на улице в такое время? - спрашивал отчим, заметно раздражаясь, когда я возвращался домой затемно. Однако вопрос отнюдь не зависал в воздухе: Александр Григорьевич, испепеляя меня колючим взглядом, требовал ответа. Несколько раз мама пыталась сгладить ситуацию, но отчим твердо и почти членораздельно произносил:
         - Вера, мы же договаривались! - он откладывал «Советскую Россию» в сторону и, вполоборота повернувшись к маме, спрашивал: - Ты знаешь, что такое безотцовщина? - Отчим гневно сверкал глазами и убежденно отвечал: - А я знаю! Это пьянство, наркомания и, как следствие, преступление и тюрьма. - Александр Григорьевич размахивал руками и значительно повышал голос. Газета, шурша, падала на пол. Мама искоса, чуть виновато поглядывала на меня и поднимала «прессу».
           Но больше всего меня раздражала их ночная возня в соседней комнате. Я уже кое-что знал об отношениях мужчины и женщины, и скрип кровати, достаточно громкий шепот мамы, приглушенный стон Александра Григорьевича рисовали в моем воображении постыдную и отвратительную картину. Из хаоса бессвязных мыслей неожиданно возникала одна-единственная фраза, казалось бы, к событию неподходящая: «Как я тебя ненавижу»! В таинственных безднах подсознательного блуждали недремлющие, пятикратно усиленные отсутствием родства, тени замысловато-неведомых комплексов. Я накрывал голову подушкой и старался думать о чем-то другом. Как правило, «чем-то другим» был отец. Он частенько выслушивал мои жалостливые монологи, но в разговор никогда не вступал. Изредка кивая, отец мрачнел и так же неожиданно исчезал в дрожащей темноте комнаты, как и появлялся. Я выговаривался; мне сразу становилось легче. Вязкая дремота тяжелила веки, и я проваливался в пурпурную благодать сна.
         Однажды вечером, когда мама ушла на ночное дежурство (она работала телеграфисткой в аэропорту), отчим, по известной лишь ему причине, решил заняться со мной немецким языком. На верхней полке мебельного гарнитура он отыскал учебник, отряхнул с него густую, пахучую пыль и открыл Deutschе на первой странице. Александр Григорьевич ткнул пальцем в графическое изображение упитанного немецкого мальчика. Будущий бюргер, с ранцем за плечами, куда-то шествовал мимо странной архитектуры здания. Отчим сказал, что это знаменитый Кёльнский собор и, довольный своим интеллектом, громко икнул. Под рисунком было написано имя мальчика. Александр Григорьевич назвал каждую букву отдельно и объяснил их немецкое звучание. Буквы были «к», «а», «r» и «l».
           - Ну и как зовут парнишку? - поинтересовался отчим, убежденный, что даже при моей очевидной глупости я быстро справлюсь с заданием, и мы углубимся в дальнейшее познание великого языка Гёте. Но ученик, то бишь я, мучительно отыскивая ответ на цветастой скатерти, постыдно молчал. Александр Григорьевич заметно потемнел лицом, нервно вздернул косматую бровь и, чуть завывая, протяжно повторил буквы. Звуки, им исторгаемые, напоминали треск ломающихся сухих веток при очень сильном ветре. Я, плотно сжав губы, испуганно перевел взгляд на новоявленного педагога. Отчим поднялся со стула и принялся ходить по комнате. Едва ли его пружинистая походка выглядела спокойной. Вдруг резко повернувшись ко мне, он зловещим шепотом еще раз повторил буквы.
          - Четыре! Понимаешь, всего четыре звука! - Александр Григорьевич вскинул ладонь с прижатым большим пальцем. - Четыре! Как зовут этого придурка, черт возьми?! - возопил отчим и с силой запустил учебник в дальний угол комнаты. Поняв, что к ним в этом доме никогда больше не прикоснутся, жалобно затрепыхались пожелтевшие от времени страницы.
          - Карл, понимаешь, Карл… Именно так зовут этого ублюдка, - Александр Григорьевич устало опустился на стул и с нескрываемым сожалением посмотрел мне в глаза.. - Боже … Какой же ты тупой…
           Оправдываться я не стал - возможно, так оно и было, но в моем скудном, в то время, словарном запасе не существовало имени собственного Карл. Я не подозревал, что человека могут так величать. Вася, Петя, Саша, на худой конец - Ибрагим, как звали дворника в нашем дворе, но Карл… Заочное знакомство с венценосными обладателями сего имени, художником Брюлловым, самым великим экономистом современности и прочими карлами в моем двенадцатилетнем возрасте еще не состоялось. Тем не менее, репутацией невероятно тупого юноши я завладел у отчима на достаточно продолжительное время.
         Сродниться или хотя бы как-то сблизиться с недалеко лежащими житейскими премудростями этого человека и его каратаевской правдой мне так и не удалось. До конца его жизни мы так и не нашли общего языка. После, впрочем, тоже. Касательно же моей, то не думаю, что присутствие Александра Григорьевича сделало ее во всех смыслах более наполненной. Но иногда мне кажется оправданной мысль: всё должно быть не так, как нам хочется, а так, как должно быть. Как должно быть…

                                                                                                              ©В.Вялый