Саломея


Не стремясь к обобщению, без оцепенелой скованности
Голова на блюде
Одержима
Ястребиной яростью, превращением, повестью.
Будь что будет.
Режим
Точен, но загнивает.
Я бы не стала рифмовать «шанкр»,
Если бы не ты.
Зевая,
Ты напоил шанкр шармом,
Восточных шейхов, ашрамов,
Утонченностью Индии и Китая
Расцветали видимые
болезни черты.
Можно ли? Да на «ты»?
Не знаю,

Но губы твои - лента,
Взгляд - колодец из ниоткуда,
Весь ты длинна,
И воля.
- Серебряное блюдо,
Выкуйте «ОМ»
На нем.
Это будет моя лепта.
Губы - алее вина,
Лоб - поле.
В тебе проросли голоса,
В волосах лоза,
Виноградно-горек
Опущенных век покой.
Короток век любви любой,
Но любить голову - навлечь черную полосу…
Удерживать на весу,
Когда поднесу к губам, для поцелуя,

Дальше - невыносимо, не помянуть бы всуе.
Господь посылает мне смолкнуть иссякшей силой...
- Выкуйте на том
Щите «ОМ».
Большего я не просила.

              * * *

Вечный, который над,
Он только мираж?
Или он выше на
Небе не виден нам?
Стоя в проеме двери
Или свешиваясь с перил,
Шепчет, что говорить.
В белой неге перин
Его позабудь, усни,
Увидишь Тибет или Нил,
И белое полотно.
Небо - один из снов.


                    Deveroux

 
Мой друг, позвольте Вас спросить,
Как Вы случились с этим миром?
Под запах серы, или мирры,
Почали
Мойры Вашу нить?
И тонкость Вашего эфира
Вблизи позвольте уловить.

Позвольте мне смотреть, прошу,
Как смех щекочет ваши ноздри
И мысли, мысом движут остов,
Ваш, сквозь повседневный шум...
Я перед Вами точно шут,
Фиглярствую про взгляд ваш, острый,
Но видеть я его прошу!

Как Вы глядите на портреты,
Как произносите слова,
Позволив мне увидеть это,
Вы будете задеты,
Едва.

Быть может, эта прямота,
Беспутный жар признаний ясных,
В Вас порождают лишь упрямство?
Не откажите и тогда.

Вы так строги, в своей броне,
И на коне холодной чести,
Жестоки будете ко мне,
Когда останетесь на месте.

Мы разве виделись когда-то?
Вы где-то, в дальнем далеке,
Но, как по найденному брату
Или отрубленной руке,
Моя душа по Вам тоскует
И ищет Вашей красоты.
Позвольте, изредка, вживую
Мне узнавать ее черты.

P.S.:
А если спросите, сурово
«К чему нам грубой жизни свет?
Ведь вымысла прекрасней нет,
Когда реальность нездорова
И, как священную корову,
Ее свежуют сколько лет?»
То тешу я себя надеждой,
Вам было б весело со мной.
Всё ради радости одной.
Так малы чаяния невежды,
Что нарушает ваш покой
Любовью пафосной, но нежной.

Площадь Революции

 
Вход. Турникет в толпу.
Толпа стремится слиться.
На стенах метрополитена, - лица,
Торчат из мрамора, как колосы в снопу.
Где арка, медного отлива,
Вагоний гул Ура - гудка крикливый
                                         И крысы со стопу.

Тарелка света,
                                      ваттный передатчик
Показывает, как больной укладчик
                                       Распределяет смету.
Мурует, пазлом
               камня и цемента,
Со шпатель-жезлом,
               в пик Ура-момента
             В общенациональных кабинетах

Слагает братскую лепнину:
                         Ребенок серый
                                      Скорчивает мину,
                                           Натужно обнажая рот.
                                  Не зная меры,
                          Головосток по станции плывет,
                    Отрядом призвано-повинных:
                            Татарин, узник, прочий сброд
                               И пахнут серой.

На революционном фоне,
      Как будто лик,
                          Как будто королевский.
                   Проник
            В народный тыл,
                        В овраг перрона.
                                Застыл,
       Антигражданской контр-фреской,
В своей футуристической короне,
    Быть может датской,
                               Может быть немецкой.

                             Здесь
     Уважаемые пассажиры,
                      на шахматных полах,
 Не братство, - смесь.
                 Им быть бы живу,
и разобраться в карточных делах.
  Не то что бы они чурались лжи,
Но чтобы призраки висели на стенах,
В единой песне надрывая жилы...

Приватизация свободы невозможна,
Как государственный минет.
В квартирах, где дневной включают свет,
                      Позиция уже не роскошь,
                                     Но роскоши предмет.
Разрешено: мочить в сортирах, бить наотмашь
                                     Но вглядываться - нет.

                       * * *

Господи, мне говорят я похожа
На актрису, панка, тюремщицу, крысу.
Может я только цитата, Боже,
И в этом подобии весь мой смысл?

Что если "я" - только местоимение,
Гласная, выдохнутая без самости.
Боже, избави мя от сомнения,
Дай мне свой собственный авторский замысел.

                     * * *

Акации светят и розы горят,
Восточные птицы кружатся.
А дома снесли ботанический сад,
Не глядя, командой по рации.

Реклама смешливы, трамваи резвы,
Размечены трассы полосками.
А дома, без шума, без лишней молвы,
Закрыли музей Маяковского.

Светило расправило праздничный зной,
Эдемскими крыльями рая.
Мне хочется, хочется ехать домой,
А дома войска собирают.

Негодования дать бы крещендо
Мол, «Родина, слушай внимательно!»
Но что я могу ей сказать вообще,
Когда говорю с матерью.

              * * *

Покой, сон, тишина,
Солнечное сплетение.
Назавтра была война,
И от моего хотения
Не зависело уже ничего.
Я еще отбрасывал тень, но
Уже не чувствовал туловища своего.

Из людей соорудили чистилища,
Свалки. Я передвигался сутуло, ища
убежища или пищу.
Сознательно оставался лишним.
Окружающие лупили друг друга нещадно,
Я не участвовал, но не потому что умел прощать.
Круг за кругом я погружался на дно,
Созерцательно, ладно
Это было еще ничего:
В середине грудной клетки
Я еще ощущал пульсацию.
Сердце: переживало чудовищные реинкарнации,
Билось сравнительно редко,
Но пока что не забивало тромбический гол в мой мозг.
Борьба уже велась внутри и снаружи.
Я бы всыпал себе розг,
Но руки, руки стали несколько уже,
Чем рукоять плети.

Сортир стал роскошью, я территорию метил,
Вонь выставляя последним щитом.
Я мог бы сломаться на том,
Упасть как подкошенный,
Кто бы меня осудил за то, что я не пошел дальше?
Но разве
Война способна брезговать язвами,
Струпьями, переломленными хребтами?
И даже
Изуродованные трупы для нее обычное дело.

Внутри и снаружи, окончательно, поменялись местами,
Реберное сплетение опустело.
Я потерял свое тело.
Утратил Покой. Тишину. Сон.
Я теперь так невесом,
Будто бы только из слов сделан.


                         * * *

Я буду разборчива, как гильотина,
Заботлива, как неродная мать.
Вглядись лучше сразу, - какую картину
Тебе предстоит наблюдать.

Все будет внезапно, внахлест, наотмашь,
И радость моя, и тоска.
И так до тех пор, пока ты не сможешь
Эту ношу таскать.

И вот, когда ты почти что сломлен
Будешь, и невесом,
Я залюбуюсь, себя не помня
Усталым твоим лицом.

Я буду врать, что все изменилось,
Что это последний раз,
Что будет лучше. Поверь мне,
Милый, лучше уйти сейчас.

                                                                   © А.Жемирсай