Лики

Горел огонь на тоненькой свече,
И, благодарная, свеча горела
В ответ огню, и жарче, горячей
Он целовал податливое тело.

То жёг уста ей, то, дыша ровней,
Он нежился, доверчив к зову млечных,
Покатых плеч, в доступности своей
Прекрасных, соблазнительных и вечных.

Стекали капли по её рукам,
Он обжигался растоплённым воском
И, робок, замирал у входа в храм
Смущённым, загоревшимся подростком.

И ввысь глядел, любуясь и любя,
На светлый фитиль Божьего подарка.
Она умела отдавать себя
Не ханжески, не раболепно - жарко.

Для них одних листали календарь,
И, выйдя за покой людского круга,
Он был ей нимб, она ему алтарь,
Они любили Бога и друг друга.

Его уста сгорали на плече,
И таял воск под жаркими устами…
Горел огонь на тоненькой свече,
Свеча исчезла, и огня не стало.

Ты-я (Как больно я могу любить!)

Я чувствую тебя плечом,
Изгибом локтя, придыханьем
Любви твоей, моим мечом,
Вершающим наш акт дерзанья.
Твой такт, движенье внутрь меня,
В души глубины и холмины,
В засилье снега и огня, -
Размах времён и миг единый.
Ты звук, пронзающий насквозь
И замирающий предэхом,
Предрадостным слияньем - врозь
С тобой мы как ядро ореха.
Мы нераздельны - я звезда,
А ты сияние Вселенной,
Мы - полуночная езда
На колеснице в тверди пенной.
Когда я думаю о нас,
Я надрываю сердце, вены,
Глаза, что смотрят в вещий глаз
Твоей души - моей Вселенной.
Как больно я могу любить.
Я трещинки твои считаю
На сгибах пальцев, в счастья нить
Я наши руки сочетаю.
Я так люблю тебя, как нет
Возможности любить мужчину,
Отца, возлюбленного, свет, -
Так любят звуки иль картину,
Стихи иль храма звонкий шпиль,
Но так не любят на планете,
Где ценят бурю, а не штиль
Любви, и люди не в ответе
За ветхой страсти злую пыль.
Ты мой глоток бесценной влаги,
Ты сгусток психики моей,
Что отражается в бумаге,
Как в зеркале души своей.
Ты, право, лучший из людей.
Ты Господа земной прообраз,
Отец, наставник, проводник,
Мой самый лучезарный компас,
А в чём-то робкий ученик,
Глядящий в душу мне покорно
И подчинённый мне бесспорно.
"Ты - я", - это не "ты плюс я",
Не ты, мне равное по силе,
По измереньям бытия,
По тяге и размаху крыльев.
"Ты - я" членить уже нельзя.
"Ты - я" членимо лишь для Бога.
Ты - моя верная стезя,
Я - твоя лучшая дорога.

    Зачатие

когда я люблю тебя
я пью коктейль сладкой слюны твоей
в полом стакане
красивых губ

я язык
мои мочки
твои точки касаний
нуга ног
нагое Лобное место
буря
фиеста
твои тонкие пальцы
с моими слились волосами

издалека мы стихийны и цельны
с двумя спинами
под нами цунами

впускаю Леля
в недра общих с тобой гениталий
выше
и ниже
в излучины талий
в сопки коленей
в солнце-сердце
в твердь и жижу

малый усталый
нежного цвета коралла
он бредёт по каналам
и доходит до матки-кроватки

отец его и мать
в этот миг
молнией острой и алой
озаряют постель
теряя в сознании друг друга
до боли сжимая родные лопатки

Исповедь царевны-лягушки

Ты ждал меня среди болот,
Где я, твою стрелу оставив,
Вела себя наоборот -
Не сказочно, но не слукавив.

Мне нравился твой старший брат.
Широк в плечах и ликом древен,
Он с виду был аристократ,
Но презирал, увы, царевен.

Меня держал он у ворот
В печальном образе лягушки.
Прошёл унылый третий год,
И он женился на дурнушке.

Мне полюбился средний брат.
Он был высок и бесконечен
В речах. Он был безумно рад
Ласкать мои девичьи плечи.

НАЧАЛО                                                  ПРОДОЛЖЕНИЕ                      

Я для него - прости - сожгла
Свою лягушечью одёжку.
Я потеряла, не нашла
Свою любимую серёжку.

Я растеряла закрома,
Я не закрылась рукавами.
Я лебедивою плыла
За ненасытными глазами.

Он был глубок! Он не самец.
Он чище и наивней брата.
Его невинности конец
Стыкуется с концом разврата.

О, младший и любимый сын,
Наследник, брат, жених, сожитель!
Я сброшу с век ненужный сплин.
Вы, некрасивые, тужите!

Я полюблю тебя, третьяк,
За мной пришедший на болото.
Мне хочется проведать, как
Живётся, если любит кто-то.

Мне хочется твоей любви
И благодарности сердечной
Моей. Прошу тебя, живи
Со мною трепетно и вечно.   

             Депрессия

Я пустошь. Талая вода.
Я клавиш впалое бряцанье.
Здесь правда, что не скажет "да",
И ложь, что знает отрицанье.
Я звон монеты об песок,
Заплаченной за самозванство
Поэта, чей зудит висок
От яств словесного убранства.
Я точка полая. Я бег
Бессмысленной секундной стрелки.

Я старый прошлогодний снег.
Я - просто не в своей тарелке.

Я, право, кажется, смешна
В своей попытке дотянуться
До мира, где моя весна
Не повод, чтобы встрепенуться.

Пёс из молока

Нет, я не состою в "Гринпис"…
На рукавах, воротнике
Искрится чернобурка-лис,
Зашедшийся в немом пике…

Но для паршивого щенка
Я обежала весь квартал,
Чтобы кулёчек молока
В его желудке негой стал.

Трясётся… ходуном бока…
Язык влажнеет, как земля,
И блюдечком моя рука
У человечка-кобеля.

Пусть кто-то вспомнит "абырвалг",
Но мой щенок не Полиграф…
Р-р-раскаты всяческих похвал
Звучат в нечеловечьем "гав"…

А в апельсиновых глазах,
В чернушках ласковых зрачков,
Недремлющий гнездится стр-р-рах,
Рождённый зрелищем мехов.


И архетипное "ни зги"
В глубинах пёсьих, боль о ком?
Дублёнка, сумка, сапоги
На той, что кормит молоком…

Не бойся, пёсий бомж. Возьми
В ручонки драгоценный куль,
И млечный путь глотком одним
Соединит тебя и ту (ль?),

Что унесёт тебя с собой,
И в тёплых блюдечках-руках
Ты станешь весь из молока,
Щенячий мальчик, млечный boy.


       Найдёныш

Полутораухий щеночек
(“Пустите, пустите в подъезд!”)
то кость после Лорда обточит,
то с птицами крошек поест…

Бедняжке и имя не дали
и кликали все вразнобой.
Бывало, камнями бросали,
а в общем… не брали с собой.

Взгляд ищущих влажных горошин
за каждым бежал наперёд:
“Ну кто же, ну кто же, ну кто же
собачку с собой заберёт?”

А как подмораживать стало,
в песочнице, лапы под грудь,
он плакал всю ночь – холодало
и псу не давало уснуть.

Вставал, и ножонками – лап-ца! -
плясал - вот бы в мусорный бак!..
Попробовал, было, скитаться,
да сильно боялся собак…

Один старичок старой шалькой
тщедушного пса обмотал.
В одёжке, за брошенной галькой
он, как за подачкой, бежал.

Но счастье бывает. Промозглым
октябрьским утром одним
под чей-то отчаянный возглас
в ладони попал пилигрим.

Прижался к руке той покрепче
(тепла, словно вата, мягка!),
по-своему что-то лепечет
и гордо глядит свысока.

А Кто-то Хороший находку,
как ветошь, засунул в трубу.
Застряли собачьи обмотки,
восторг захлебнулся в мольбу.

В подмёрзшей октябрьской луже
труба дожидалась весны…
Засунул щеночка поглубже
и прочь зашагал - хоть бы хны.

Он полз из последних силёнок,
боясь и собак и людей.
Найдёныш. Подкидыш. Ребёнок.
Взъерошенный мой воробей.

                                      ©Е.Зейферт

                                                                                        ВОЗВРАТ