Антон с войны пришел домой

                                                                                 Пролог

Медаль «За отвагу»

№ записи 150739374 Подвиг: Лавринович Антон Антонович за то, что он во время боев в районе рабочего поселка №6 под ураганным огнем противника своевременно доставлял на автомашине боеприпасы до батальонного патронного пункта и продовольствие до передовых подразделений, а также под огнем противника, рискуя жизнью поставил быстро на ход машину, поврежденную при артобстреле противника и немедленно доставил боеприпасы.

Медаль «За отвагу»

№150941232 Подвиг: Водителя автомашины транспортной роты старшину Лавринович Антон Антоновича, за то, что в боях за деревню Пасикюла 18.09.44г. проявляя находчивость и мужество под огнем противника сумел восстановить трофейную автомашину чем ускорил поставку боеприпасов.

Медаль «За отвагу»

№150788215 Подвиг: Командира отделения транспортной роты старшину Лавринович Антон Антоновича за то, что он в бою за д. Чарностув 15.01.45 при доставке на передний край боеприпасов принял участие в отражении контратаки противника и огнем личного оружия уничтожил трех немецких солдат.

Медаль «За боевые заслуги»

№150873324 Подвиг: Лавринович Антон Антонович за то, что он в период боев полка с 16 по 19 03 44г. в районе деревни Молгово проявляя отвагу и мужество под сильным огнем противника круглосуточно работал по доставке боеприпасов на передний край.

Медаль «За боевые заслуги»

Дата подвига: 01.01.1945 – 09.05.1945 №24934964. Шофера старшину Лавринович Антон Антоновича за то, что в бою на Берлинском направлении под огнем противника обеспечил своевременный подвоз горючего в подразделение полка.

                                                                   Возвращение Антона

      Сибирь, декабрь 1945года. Глубокая ночь, на улице стужа, от мороза лопается земля. Иногда слышатся торопливые шаги запоздалых прохожих. Скрип, скрип - хрустит под ногами промерзший снег. Густой туман запеленал поселок. В эту пору не многие отважатся выйти на улицу. Только большая нужда заставляет человека окунуться в сибирскую, продрогшую от зимней стужи ночь. Поселок спит, но не гаснет свет в доме Софьи. Ее муж не вернулся с фронта, оставив одну с пятью маленькими детьми. Как-то недосуг им было зарегистрировать брак, вот теперь и мается: не вдова, а мать-одиночка, родившая от одного мужика пятерых детей. Кто знал, что грянет война проклятущая, доверяли, любили друг друга, а вон как все обернулось. Всю войну она держалась, общая беда силы придавала, все меж собой дружно жили, помогали кто словом, а у кого возможность была, делились, чем могли. Каждый понимал, что одному не выжить. Сейчас война закончилась, люди отдаляться друг от друга стали, кому похоронка пришла, там горе и слезы, а в чьи семьи фронтовик вернулся, там радость и смех. Ей бы тоже радоваться: мужики с фронта возвращаются, но нет среди них её мужа. Полгода назад, военком сообщил, твой муж пропал без вести. Тут-то и посыпались беды, соседи на нее искоса смотреть стали. Одной не под силу поднять пятерых, Софья обратилась в детдом - старшеньких сдать на время. Отказали: «Мол, не имеем права».
      - Если бы муж погиб, мы детей бы без разговора приняли. Да и мужа-то у тебя не было, потому что нет регистрации в загсе, не приходи больше сюда.
      «Как мать-одиночка кое-как пенсию на детей выхлопотала. Да разве проживешь на нее? Двое на руках умерли. Из оставшихся - дочь в больнице лежит, скарлатиной болеет. Врачи говорят, подкормить надо, слишком истощенная девочка, может не выжить. Попыталась на работу устроиться по специальности - не принимают, говорят ребятишек у тебя много, работать некогда будет. Вот и отказывают под разными предлогами. Месяц назад из квартиры выселили, сказали, что она служебная, переселили в подсобную комнату в здании райфо. С мужем по-другому к ней люди относились. Он работал главным специалистом, бронь была, но он добровольно на фронт ушел. Хорошо хоть деверь, Ушаков Максим Максимович, искалеченный, но живой с фронта вернулся, помог мне устроиться в райфо уборщицей» - жалела себя Софья.
      Смахнув рукой слезы, катившиеся из глаз, она стала отжимать бельё, взятое в стирку у райкомовских работников. «Какой-никакой, а приработок не помешает. Картошкой рассчитались, слава Богу, деткам на неделю хватит. Только вот руки сильно устают стирать на стиральной доске», - думала Софья, и чтобы облегчить себе работу негромко пела. Правда песня была заунывная, грустная, больше походила на стон, ну а другие напевы не шли в голову. «...Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормлённый в неволе орёл молодой ... Мы вольные птицы: пора, брат, пора!» ...
      У здания райфо, пронзительно скрипя тормозами, остановилась машина. Софье показалось, что у окна промелькнула тень, и она не ошиблась. В дверь громко постучали. Мужской грубый голос потребовал: «Хозяйка, открывай!»
      Софья, испуганно вытерев руки о фартук, ответила: «Иду, иду…» Раскрыв настежь дверь, вместе с морозным воздухом в дом ввалился огромный мужчина в распахнутом тулупе, полностью заполнив собой маленькую каморку, называемую комнатой. Софья, глянув на лицо гостя, обомлела, и, теряя сознание, припала к его груди.
       - Братик, Антон, ну слава тебе, Господи, хоть ты живой с фронта вернулся. Война-то давно закончилась, где же ты пропадал? Ванечка-то мой не знаешь где? - сквозь слёзы осыпала его вопросами Софья.
       - Последний раз я его видел под Москвой, - снимая с широких плеч тулуп, ответил Антон тихим голосом, словно оправдываясь и чувствуя за собой вину, что не сберег Ивана, смущенно разведя руки в стороны, пояснил:
      - После того как почти всю нашу дивизию уничтожили, из оставшихся и новобранцев сформировали новую сибирскую дивизию, и отправили под Орел, с тех пор я Ивана не видел. Не горюй сестра, - успокаивал он ее. - В беде не брошу, помогу поднять деток на ноги.
      Спустя много лет стало известно последнее место службы красноармейца Ивана - 356СД. Он был убит 19 июля 1943 года в Орловской области.
      Софья не заметила, как проснулся и прижался к ней младшенький. Он стоял рядом с матерью и, подняв голову, настороженно смотрел на незнакомого дяденьку. Широкая, жесткая ладонь осторожно коснулась головы мальчика, он вздрогнул.
      - Не бойся, племяш, я в обиду тебя не дам. А где остальные дети, Софья? - осмотрев комнату, спросил дядя.
      Софья, горестно склонив голову, рассказала ему, что из всех, в живых осталось только трое:
      - Дочь в больнице лежит, а Слава второй день с кровати не встает. Дети-то всё время голодные бегают. Вот позавчера Слава собрал хлебные крошки в хлебовозке у золотопродснабовского магазина, чтобы накормить его, - она взглядом указала на младшего сына.       - А хлебовоз (он из политических, по 58 статье) поймал его и вожжами так избил, что живого места на спине нет, вся в кровоподтеках. Весь вечер он плакал от боли и всё твердил, что вырастет и убьет этого хлебовоза. Сейчас, кажется, заснул.
      Забегая вперед, скажем, что через четыре года Слава-таки встретил этого хлебовоза и тоже отстегал его бичом, за что был осужден и отправлен в Красноярскую тюрьму на шесть месяцев. Уже оттуда он был призван служить в стройбат в Новосибирске, потом попал в дисциплинарный батальон. В общем, «не сложилась его биография», как принято было говорить в поселке.
      - Хорошо, что печь топится, сейчас сварю тебе картошки. Уж, чем богаты, - хлопотала мать. - Ты переночуешь? Опасно ведь по такому морозу в ночь на рудник ехать.
      - Мне к утру надо быть на месте, - сказал Антон. - Я в кузове военнопленных японцев везу.
      - Охранников-то позови, ведь замерзнут.
      - Да ты что? Какая охрана? Со станции Копьево до Агаскыра еще сопровождал охранник. Но в Агаскыре ему плохо стало, осколок в груди дал о себе знать, не смог он дальше с нами ехать. Так один и еду. Там, где поземка переметает дорогу, пленные машину толкают. Просят, чтобы я в степи никого не оставил. В кузове, по-моему, двое замерзли.
      - Братик, - обеспокоенно сказала Софья, - зови их сюда, чтобы погрелись.
      - Да ты что? Они же все равно на руднике погибнут!
      - Антон, ну прошу тебя, разреши им погреться. Не звери же мы, мы же христиане, не по-людски это. У них тоже есть матери и жены, которые ждут возвращения, - просила она со слезами на глазах.
      - А знаешь сестрица, пожалуй ты права…
      Напустив с собой много холода, вошли военнопленные. У порога, опустившись на колени, они благодарили хозяйку, потом, обращаясь к Антону, что-то говорили на своем языке. Слышно было только одно понятное, повторяющееся слово - капитана, капитана. Сын Софьи испугался военнопленных. Он, ловко перебравшись через груду белья, спрятался между печкой и стеной, продолжая наблюдать за ними. У некоторых поверх обуви были намотаны тряпки. Одежда, скованная морозом постепенно оттаивала, наполняя комнату, паром и чужим запахом незнакомых людей. Изморозь, и льдинки на ресницах оттаивали. И непонятно было, слезы или капли воды текли по обмороженным щекам.
      Софья в большой кастрюле сварила всю картошку, заработанную за стирку белья. Глаза этих несчастных людей надолго сохранились в памяти Софьи и ее сына. Вскоре Антон начал собираться в дорогу.
      - Ну погоди еще немного, - Софья, с жалостью смотрела на пленных, готовая вот-вот расплакаться. - Пускай люди отогреются. Может это последнее тепло в их жизни. Не бери, ты, грех на душу!
       Уступив настойчивости своей сестры, Антон попросил:
       - Ну, тогда наливай мне кружку чифиря.
     Софья торопливо наполнила чаем солдатскую кружку. Тут же поставила на стол все имеющиеся чашки, кружки и стаканы, налила в них горячий чай для военнопленных. Японцы кивали головами, наверно благодарили. К сожалению, в доме ни сахара, ни конфет не было, она достала остатки заготовленной на зиму для детей сушеной земляники на капустных листах и предложила им. Домашнее тепло, вареная картошка и выпитый чай согрели японцев. Они перестали дрожать от холода, некоторые распахнули свою одежду, вбирая в себя домашнее тепло. Далеко за полночь Антон повез военнопленных на каторгу, на Трансвааль. Не останавливаясь в поселке Главстан, где жила семья Антона, жена Лиля с дочкой Ниной, он подъехал к конторе Приискового рудника, чтобы подушно сдать военнопленных начальнику рудника. Но тот был занят и военнопленных разместил в бараке комендант рудника.
      Когда Антон выходил из конторы, в коридоре ему повстречался прикомандированный офицер с иконостасом медалей на груди. Уступая дорогу, Антон бегло взглянул в его лицо. Оно напомнило лицо капитана, с которым был в плену, но, не подав вида, что знаком, прошел мимо. Майор также узнал Антона и его сердце, ухватив когтистой лапой воспоминания, воскресило в памяти минуты душевной слабости. А ведь ему казалось, что часы, проведенные в том плену, навек забыты, вычеркнуты из биографии. И вот этот шофер, из мертвых восставший, сейчас может испортить карьеру и в целом всю последующую жизнь. Это по его же рапорту Антон в штрафбат был отправлен, и кажется, там погиб.

                                                                               В плену

      Капитан с тяжело раненым ординарцем, оставленными в живых как трофейный подарок для карателей, были брошены полицаями в сарай. Спустя какое-то время, громко ругаясь, полицаи затолкали в сарай солдата; ударив его прикладом в спину, закрыли за ним дверь. Избитый солдат лежал, не подавая признаков жизни. А капитан в ожидании мучительной смерти, обещанной полицаями, сидел неподвижно в углу сарая и в его голове бешено роились мысли о том, как же избежать смерти. Самую навязчивую из них - иди на всё, ради спасения жизни - он упорно отгонял.
      На улице послышались голоса. Дверь открылась и матерный окрик позвал: «Эй, капитан, .... твою мать, выходи!» Грубо подталкивая, полицаи вывели его на улицу. «Ну, вот и конец пришел», - холодной змеей вползала в душу страшная мысль. Он поднял голову, на звёздном небе отыскал млечный путь, а затем и знакомую звезду, висевшую над родным домом в Сибири. Капитан, мысленно попрощался с ней, покорно ступив через порог в комнату, пропитанную смрадным запахом самогона и табака. Сильный удар в лицо отбросил его к стене. Ударившись головой о косяк, теряя сознание, капитан ухватился рукой за подоконник, с трудом удерживаясь на ногах. Полицаи, ругаясь меж собой, с нескрываемой злобой смотрели на него, решая как с ним поступить.
—  --Ну что капитан, жить хочешь? Каждая ... тварь за жизнь цепляется, и ты не исключение.
      Еще один удар пришелся в солнечное сплетение, капитан опустился на колени.
     - Вот так-то лучше, коммуняка. А теперь слушай: завтра в сани впряжешь солдата, надев на него хомут. Будешь возить начальника, который подъедет утром. Смотри, дело ответственное. Проявишь послушание, может и останешься жить. Солдату петлю на шею сам накинешь, когда мы тебе скажем. Ну что молчишь, от счастья дар речи потерял?
      И тут же последовал удар ногой в грудь. Капитан, откинувшись назад, покачнулся и упал.
      - Не слышим ответа, - поднимая его за ворот гимнастерки и дыша в лицо перегаром, вопрошал сиплый голос, одновременно гася папиросу на щеке капитана.
      - Согласен, - капитан не узнал свой чужой голос.
     - Вот так-то лучше будет. На, держи, - отрезав кусок сырого мяса, бросил его капитану. - Солдату передашь, чтобы до утра Богу душу не отдал.
    В сарае капитан, положив мясо, осмотрелся: солдат, по-прежнему, был неподвижен. Даже показалось, что мертв. Капитан, думая, что остался один с тяжело раненым сопровождающим бойцом, не приходящим в сознание, начал снимать с него гимнастерку. Он так увлекся переодеванием, что не заметил как лежащий рядом солдат, подняв голову, остановил взгляд на нем: Антон узнал замполита, землячеством с которым гордился.
      - Замполит, ты что делаешь?
      Слова кипятком обожгли капитана, но овладев собой, он ответил:
      - В солдатской форме, может, не расстреляют, а ему уже какая разница, в чем умирать.
      - Эх, замполит, замполит, - махнул на него рукой поднявшийся на ноги Антон. - Делай, что хочешь, но говорю тебе, что это паскудство.
      До утра времени было еще много, и Антон рассказал, как его взяли в плен:
     - Мы выходили из окружения, голодные и усталые, кое-где пробиваясь с боем. Наступил момент, когда все просто валились с ног, и поэтому вынуждены были остановиться в темном подлеске. Старшина предложил мне и еще одному бойцу попытать счастья в лесу в поисках еды. Нам повезло: недалеко от села мы нашли убитую лошадь. Отрезали заднюю часть и волоком потянули через поляну, не разбирая дороги. Все складывалось хорошо до того времени, пока шальная пуля не убила напарника. Памятуя о том, что товарищи ждут нас не с пустыми руками я, взвалил мясо на плечи и перебежками почти достиг ближайших кустов. Но не заметил колодец, поросший травой и припорошенный снегом, и провалился в него, повиснув на локтях. Мясо так придавило меня, что невозможно было пошевелить рукой. В это время из кустов, что росли в двух шагах от колодца, вышли два полицая. Направив на меня автомат, один из них хотел выстрелить, но другой отстранил ствол и, громко смеясь, пнул по голове. Перед глазами поплыли круги, а потом и вовсе угасли. Сколько времени прошло, трудно сказать, но когда пришёл в себя, открыв глаза, увидел перед собой мальчонку, который смотрел на меня.
      - Мальчик, помоги мне выбраться.
      - Дяденька, у меня сил не хватит.
      - Ты попробуй мясо стащить с моих плеч, - подсказал я ему.
     Потом он за ворот гимнастерки потянул. В общем, выбрался я. Вместо того, чтобы от этого колодца подальше убежать, я снова взвалил мясо на спину и, как мне казалось, быстро пошел. Но вернувшиеся полицаи настигли меня. Убивать не стали, так с куском мяса и привели сюда.
       - Что делать-то с нами будут? - спросил Антон капитана.
      - Утром расстреляют, - ответил тот, скрывая разговор с полицаями, и подал Антону кусок мяса.
      - Это за какие заслуги мне такая милость? - спросил Антон.
      - Сказали, чтобы к утру не сдох сибирский медведь, - капитан не стал говорить земляку, каким образом полицаи надумали позабавиться над ним, и кто должен накинуть ему петлю на шею.
      - Ты уж не говори им, что я замполит. Не хочу, чтобы издевались надо мной, - с мольбой в голосе попросил капитан.
      Раньше Антон, слушая выступления замполита, призывающего солдат мужественно защищать Родину, был уверен и в его безупречной храбрости. При случае он с гордостью говорил, что замполит - его земляк. Но сейчас Антону неприятно было его поведение, а просьба капитана окончательно смутила:
      - Как можно на войне бояться смерти, она же всегда рядом, к ней привыкаешь как к своей тени. Иначе-то, как воевать?
      Он впервые видел перед собой трясущегося от страха человека, испытывая не презрение, а больше жалость к охваченному ужасом замполиту. В упор глядя ему в глаза, с досадой подумал: «Что только война не делает с людьми». А вслух, однако, произнес: «Не скажу. Только легче ли тебе от этого будет.

                                                                                 Побег

      Антон, испытывая ужасный голод, отрывал зубами сырую конину, не спеша пережевывал, с удивлением отмечая, что сырое мясо - очень вкусное мясо. Насытившись, быстро восстановил силы. Он стал думать, как им до рассвета выбраться из сарая. В голову приходили разные мысли. Но все сводилось к одному - привлечь внимание часового, чтобы он открыл дверь. Капитан отказывался принимать участие в этой авантюре, с опаской поглядывая на возбужденного земляка. Сопровождающий капитана, боец умер от многочисленных ран и Антон решил действовать один.
       - Терять-то уже нечего, - рассудил он.
      - Ты будешь помогать мне? Последний раз спрашиваю, - уже с нескрываемым раздражением спросил Антон.
      - Нет, - испуганно ответил замполит, уползая в глубину сарая.
     В ярости Антон ударил его кулаком по голове и оглушённого подтащил к двери. Замполит, издававший нечеловеческие звуки, заинтересовал внимание часового. Желая выяснить, что происходит внутри сарая, он открыл замок и протиснул голову в приоткрытую дверь. Антону этого было достаточно для того, чтобы схватить его. Втащив в сарай любопытного часового, Антон заключил его в объятия так, что, не издав ни единого звука, полицай как тряпичная кукла повис на его руках. Сняв с него полушубок, Антон примерил его на себя, но полушубок оказался мал по размеру. Тогда, встряхнув за плечи замполита и таким способом приведя его в чувство, Антон полушепотом приказал:
      - Одевай полушубок и веди меня под конвоем к повозке.
      Но, не доверяя замполиту свою жизнь, из осторожности выдернул затвор из винтовки и только после этого, подал ее капитану. Выбросив из повозки задремавшего полицая-извозчика, пленные запрыгнули в повозку и благополучно скрылись в лесу. Там пути замполита и Антона разошлись. Капитан не мог простить свою слабость, волей случая свидетелем которой стал его земляк. Во избежание последующего позора и возможного трибунала, он приложил все усилия, чтобы Антон, как единственный свидетель его трусости, оказался в штрафбате на передовой.

                                                                      Еще одна подлость

      В кабинет парторга был вызван заместитель директора.
      - Военнопленных японцев приняли?
      - Да, - ответил заместитель, - они размещены в бараке.
      - Кто их привез? - небрежно спросил прикомандированный майор.
     - Демобилизовавшийся Лавринович Антон Антонович. Я до войны его знал. Он хочет работать у нас, очень хороший и надежный шофер.
      - Чтоб духу его здесь не было, - не скрывая раздражения, приказал майор.
      Недоуменно пожав плечами, заместитель вышел из кабинета и позвонил завгару:
      - Петрович, под любым предлогом откажи Антону в приеме на работу.
      - Я только что пообещал ему новую машину, - ответил завгар.
      - А теперь отказывай.
      - Да что происходит? - недоумевая, спросил Петрович.
     - Не знаю, - ответил зам, - выполняй приказ. Кстати, предложи ему работу в Саралинском леспромхозе, на лесовозе лес из делян вывозить. Там политические заключенные работают. Жалко мужика, но ничего не поделаешь, начальству подчиняться надо, ему видней.
     Антон перевез семью в Саралинский леспромхоз, где ему была предоставлена квартира. Заработки оказались неплохими, он купил коров себе и сестре Софье. Жизнь как-то сама собой становилась размеренной, уходили из памяти годы войны. Жена родила еще одну дочку, назвали Людой. Антон радовался жизни, за которую стоило воевать. И так бы все и шло своим чередом, но майору не давало покоя даже отдаленное соседство с Антоном. Он решил избавиться от него навсегда. Пользуясь властью над расконвоированными заключенными, он спланировал убийство Антона. Трое подосланных зэков, зная Антона, не решились открыто пойти на его убийство. Они убили одного из проигравших в карты ударом молотка по голове. На Нижнем стане, в посёлке Гидра, у мраморного завода они подбросили труп под колеса лесовозного прицепа. Следователь признал вину шофера. И Антон предстал перед судом, ему присудили семь лет колонии строгого режима в минусинской тюрьме. Не помогли деньги, врученные адвокату, хоть для этого и пришлось продать корову.
      Через семь лет Антон вернулся в леспромхоз. Молодой завгар, принимая Антона на работу, в разговоре нелестно отозвался о нем:
      - Да какой ты фронтовик? И тем более шофер, ты - зек из штрафбата! Тебе нельзя доверять хорошую машину.
     Он предложил Антону старый разбитый лесовоз, от которого все отказывались. Сутками, занимаясь ремонтом в мороз и слякоть на открытой территории гаража, Антон сумел восстановить машину и, чтобы прокормить семью, возил лес по опасной лежневке, из самых отдаленных делян, в которые направлял диспетчер. Иногда он брал с собой в лесную деляну младшего сына Софьи. В ожидании погрузки племяш сидел в домике, греясь у железной печки вместе с рабочими-заключенными - бывшими полицаями, власовцами, бандеровцами - отбывающими свой срок в закрытой зоне на Юзике. Там племянник случайно оказался свидетелем разговора, который укрепил в нем веру, что его дядя - герой.
      - А я тебя сразу узнал, - обратился к Антону один из бывших полицаев. Помнишь, кто тебя пнул? Считай, ты мой должник, напарник застрелил бы тебя. Но для тебя худший враг не я, а тот капитан, что сидел с тобой в сарае.
      И он рассказал всё о планировавшемся издевательстве над Антоном.
     - Да мы бы и капитана повесили, но видимо не судьба. Видать, он и здесь достал тебя? - вопросительно взглянув в глаза Антону, спросил заключенный, - Ты до сих пор не догадываешься, что по его указке тебе подстроили подлянку на семь лет? Я вижу и начальство тебя не очень жалует, раз к нам в проклятущее место постоянно выписывает путевки. Неужели ты не спрашивал себя, ради чего на фронте жизнью рисковал? Я-то на войне напрасно не терял время, грабил при случае. «Для кого война, а для кого и мать родна». Да и капитан не промах, карьеру успел сделать, а ты геройство проявлял ради чего? Чтобы прозябать здесь, вместе с нами влача жалкое существование?
      У Антона нервно сжимались пальцы в кулаки, с большим трудом ему удавалось владеть собой, чтобы не опустить их на голову бывшего полицая. Он молча выкурил самокрутку:
      - Пойдем племяш.
     На улице Антон глубоко вздохнул, посмотрел на племянника, и, медленно расставляя слова, начал говорить ему:
      - К сожалению, мародеры также имеют право на жизнь, этого пока никто не отменял. Но запомни - эти люди очень опасны. Что самое страшное, их трудно узнать в повседневной жизни. Они много говорят о любви к Родине. Но как ее любят, об этом умалчивают, потому, что любят ее, как дойную корову: без молока она им не нужна. Они ее продадут или сдадут на мясо.
      - А вы Родину как любите, дядя Антон? - спросил племянник.
      - Так же, как ты любишь свою мать, - не задумываясь, ответил Антон. - Моя доля, мой крест, и неважно в каком состоянии она оказалась. Пройдёт время, эти полицаи отсидят свой срок и выйдут на свободу, возможно, тебе в жизни с ними работать придется. Запоминай глаза и взгляды подобных негодяев, они у всех одинаковы. И всегда об этом помни. Не путай их с невинно осужденными, таких здесь тоже много.
      Потом Антон о чем-то думая, долго смотрел на темный лес, плотным кольцом окружающий. Медленно повел взглядом по вершинам деревьев, и, отведя его на эстакаду, рукой указал племяшу на призрачные силуэты людей, медленно передвигающиеся в густом сорокаградусном морозном тумане. На эстакаде под конвоем работали заключенные - враги народа. Они молчаливо перемещались, с поднятыми вверх руками, по покатам толкая впереди себя лиственные хлысты. Там шла тихая погрузка леса на машину с прицепом. Тяжелые деревья с трудом поднимались, иногда срываясь скатывались вниз. Кто-то придавленный истошно кричал, громко ругался. Если он не мог продолжать работать, его отправляли в сторожку. Не найдя свободного места у железной печки, он пробирался в холодный угол, чтобы остаться наедине со свалившимся на него несчастьем. А на эстакаде, после короткой разборки находили виновного, сразу же наказывали. Потом все звуки прекращались, и наступала страшная тишина - разрывал ее только окрик, сопровождаемый бранной командой бригадира. После чего, лесина подталкиваемая руками заключенных, медленно скрепя по покатам, поднималась вверх, повторяя незаконченный путь.
      Антон глубоко вздохнул, а затем, надтреснутым, хриплым, простуженным голосом обратился к кому-то невидимому:
      - Я думал, что ужасней штрафбата ничего быть не может. А теперь вижу, что ужаснее его вот эта жизнь. И еще, племяш, запомни мои слова, которые я сейчас тебе скажу. Бояться надо не явных врагов, идущих в бой, а людей у власти, тайно ненавидящих тебя. Они не убивают, но умело превращают твою жизнь в повседневный ад. Это как раз мой случай.
      Шло время, фронтовики в торжественной обстановке в леспромхозном клубе получали свои награды. Антона в списках награжденных не было. Боевые награды не доходили до него. Местная власть в лице председателя сельсовета считала, что он бывший зэк из штрафбата, недостоин, получать их с почетом, в одном ряду с другими фронтовиками. И поэтому вручены были втайне от людских глаз, уже на смертном одре, в полутемной комнате с зашторенными окнами.
      - Племяш, - обратился к племяннику умирающий Антон, - возьми медали. Они пригодятся тебе для игры в чику.
    Племянник бережно взял медали из рук работницы сельсовета, и положил в большую остывающую ладонь Антона. Он видел, как его рука вздрогнула и одинокая слеза скатилась из полузакрытых глаз.
      Умирал солдат своей страны, в страшных мучениях. Он умер дома от рака легких, оставив жену Лилю и четырех несовершеннолетних детей.
      Дядя Антон для племянника навсегда стал примером мужества и отваги Советского солдата, под ураганным огнем противника прошедшим всю войну: с 26 июня 1941 года до 9 мая 1945. О героизме Антона свидетельствуют его награды.

Р.S. Некоторые из военнопленных японцев вернулись на свою родину. Не стерлась ли у них в памяти морозная сибирская ночь, и чашка горячего чая, выпитая в Красноярском крае, в поселке Орджоникидзевском?
                                                                                                                            © В.Адамовский