Вот умывальник
на заборе -
словно писающий мальчик
в головном уборе.
Огород не полот,
издателем роман запорот,
капает вода за ворот.
Поехать что ли в город?

ИРИС

Ирис влажный,
не подобно ли моему
измышлено твоё бытие?

Называя тебя,
имя твоё нежное и ложное,
слова мои радостны и росны. 

В тугих бутонах
говор твой затворный
и бестревожный
внятен мне.

Поэт, творящий речь,
как вор, выкрадывающий
твой тайный смысл.

                   * * *
Ты вдыхал хлороформ стиха,
виноградных лоз венозных
вскрывал ветвистый синтаксис,
в дебрях которого я слышал голос,
испорченный эпохой:
по вороньи ворковала ирония,
взвизгивала плеть,
задирались юбки,
осина трепетала от похоти,
на болоте крякали утки,
напоминая, что скоро крякнешь и ты
от того, что летучая жидкость
со сладковатым привкусом
без меры растворена в стихах.
Пока размотаешь витиеватую речь,
доплывёшь до сути,
голова начинает медленно скатываться с плеч,
как будто не спал вторые сутки,
потом очнёшься впопыхах,
но оглядеться нет сил, невозможно:
так густо, так плотно
слетелись роем слова, как пчёлы,
в одну жирную черную точку на конце твоей речи…
Не вспомнить ни странствий Одиссея,
ни твоего лица, напуганного тем,
что тишина тревожна
и не слышно в кустах дрозда, -
всё поглотила Талласса!
И слово в плавниках, разбухшее,
как "черная звезда",
которая, не вмещая семантики миров,
вот-вот взорвёт оболочку,
ибо масса
тела достигла критической плотности.
Так бывает, что книга,
недочитанная до конца,
выпадет из рук и захлопнется.
Так подспудно готовится новый взрыв стиха,
в котором слово, как Одиссей,
пространством и временем полно,
сжимается от боли или стыда,
раздувается огнем, как Гефеста меха,
пока спишь над книгой,
уронив отяжелевшую голову...

        * * *
Ухо Винсента -
слышит ли оно,
как увядают
цветы чертополоха,
вдыхающего
обожженный воздух
долины Арля?

Колышутся
травы на полотнах -
волны, пески,
время.
Тки, Арахна,
его сетчатку глаза!
Уколи, Чертополох,
его руку,
схватившуюся
за кисть!
Разорви, Шмель,
паутину его
зрения!

ДЗУЙХИЦУ

Перо ещё не набрело на мысль,
но уже оставляет позади себя сырой
чернильный след,
заполняя белизну страницы невнятными знаками,
свидетелями чистого присутствия,
в области которого даже птицы смолкают,
чтобы не лжесвидетельствовать о мире,
над которым пролетают в тот миг,
пока поскрипывает перо, пока никто
не обделен печалью.

СПРАВКА О ПОТЕРЯННОМ ГОЛОСЕ 2004-05-13

Стихи - это моя телесность;
писать стихи, значит,
достраивать тело;
вот с голосом моим одна беда -
сел он!
Вместо интонации -
сухая вибрация
как у цикады.

У каждого стиха -
своя поступь, как у зверя
У моего же - ощупь…

СПРАВКА О СНОВИДЕНИИ №2004-05-18

Иосиф Виссарионович знает толк в стихах.
Как-то вечером зашёл в кабинет
и застал его за чтением
Марины Ивановны Цветаевой.

- Как хорошо сказала она про кисть рябины!
Передайте ей привет и поклон…

Не хотелось расстраивать вождя,
что Марина Ивановна-то уж год
как повесилась от голода…
Человечный был человек.

НА СМЕРТЬ БРОДСКОГО

                                     …рассудок редко нам внушает...
                                                             А.С. Пушкин

...В том одиночестве, где смерть
приветлива, ты был не раз. Не таясь, ты заходил
отважным шагом, и крыльцо скрипело
каждою ступенькой, покрытой изумрудным мхом,
на ощупь мягким, как щека. Вода
под тяжестью ноги едва-едва подошву
промокала, наметив след на белых половицах,
напевных, как цикады. - Я здесь, - ты
извещал, - Ну, вот и дома. Листва порывисто шумела
от одного лишь ясеня в ограде. Ты скидывал
одежды, умывался дождевой водой
из деревянного ковша. И что влекло твое касанье
как струн невидимых, ты прикасался
чистыми руками, отворяя речь бессмысленным
вещам в том одиночестве, где смерть
приветлива. И то, что слыло даром до прихода,
отвращалось как ненужный хлам:
замыкались веки, как ставни в доме; зарастали
мхом уста, как тропы, что уводили
в мрачный бор; но слух был полон таинством:
в одно стекалась речь, как в чашу
озера ночного, где отражался единый цельный образ.
И только капля росная, как нечаянное слово,
вот-вот разбить готова на множество
осколков эха единый лик того, кто быть вещам
велел в том одиночестве, где смерть
приветлива. Идем за эхом...

Февраль 1996

ИЗ ОКНА ЭЛЕКТРИЧКИ

В стареющей луже, на выщербленном перроне
сонное жмурится солнце
и, словно бездомная кошка,
мурлычет, умывается
языком осеннего листа.
За рыжей собакой
бежит мальчик
в синих сапожках, радуется.
Его голова, как одуванчик
минувшего лета.
В руке у него -
ой! - тоненькая ниточка
стихотворения,
а на ней -
никто не взглянет наверх -
моё сердце смешное, несмышлёное
на ветру качается,
как воздушный шарик,
и солёными лучами
осеннего солнца
навзрыд,
навзрыд,
навзрыд
обливается…

Я шепчу вслед мальчику:
- Ниточка,
ниточка стихотворения
пусть никогда,
никогда в твоих руках
не обрывается,
не обрыва…

                                                       ©А.Белых