|
В коридоре послышались громыхающие шаги. Не узнать их владельца было
нельзя. Стадо мамонтов промчалось по коридору. - Что ты воешь? - услышал я сердитый окрик. - Нет у меня обезболивающего. Не-ту-у... НЕТУ!!! Огромность этой лжи была просто УНИЧТОЖАЮЩЕЙ. Всего три дня тому назад я собственноручно выкладывал ампулы в хрустящих обертках в медсестринский шкафчик. - БО-ооо-ль-ноо... Ооо... Старушечий голос залепетал. - Он всю ночь так промаялся, бедный. Так просил дать укол. Однако к утру умаялся, а вот теперь опять. - Нет, - громоподобно протрубил мамонт. - Ничего у меня нет… Вой повторился. И у меня по хребту мурашки пробежали. Мошонка сжалась. - Ук-коооооол... Ук-к-коол... И тут я, сообразил, кто это. Бывший прокурор области. Гринченко, кажется… Вот только прокурором он был очень давно. Я помнил его дело так же ясно, как если бы его медицинская карточка лежала передо мной - нагноение в правой ноге (рыбалка, зима, заноза, запущенный случай - ампутация). Теперь я понял, в чем дело. Он выл из-за зуда. Вы знаете, о чем я говорю. В том месте, где заживает. Однако зуд иногда превращается в настоящее жжение, сравнимое лишь с воздействием серной кислоты. А на него, похоже, выплеснули целую бочку. Он не унимался, и продолжал выть, все громче и пронзительнее, забираясь уже выше второй октавы, словно оперный певец, упражняющийся перед выступлением. В желудок мне плеснули чего-то позабористей серной кислоты. Я свалился с кушетки, и сидя на карточках, прислушивался к каждому звуку. - Это когда ты БЫЛ прокурором, сука, мог здесь что-либо требовать, а теперь, теперь тебе лучше закрыть своё прихлебало, и сидеть паинькой… Ты меня понял, урод? А не то я тебе такую клизму поставлю, что из ушей фонтан забьет… Ты МЕНЯ понял?.. В ответ послышались лишь невразумительные всхлипывания. Я до сих пор не мог поверить в то, что все это происходит на самом деле. Все смахивало на какой-то кошмар. И все эти слова, которые почти никогда не озвучиваются, а если и звучат, то только мысленно, да и то необходимо совершить что-то просто чудовищное, чтобы на них нарваться… и, сейчас, сейчас… сейчас они грубо, и… зримо, черт их побери, звучали, и врывались в мое сознание, и, по-моему... ДА, по-моему, все это повергло меня в настоящий шок. Я сидел на корточках, весь напрягшись, и просто не мог пошевелиться - чувство было такое, как будто в задницу мне воткнули паяльник, и он вот-вот должен был нагреться, а я ничего мог с этим поделать. Более того, эти слова насчет клизмы - я почти верил им. И это было хуже всего. Внутри у меня всё перевернулось, и… я думаю, это было лишь бледным призраком того финала, из-за которого я очутился здесь. Уже тогда я ощутил его приближение. Ощутил приближение исхода. Хотя, полагаю, было еще несколько приближений, и одно из них… Октябрь, 1986 год …В детстве, когда наш класс поехал в лес. Учителя не слишком блюли порядок, и вскоре мы все разбрелись кто куда, предупрежденные, однако, не уходить слишком далеко. Я ушел один, и где-то через полчаса, следуя за невзрачным желтоватым мотыльком, вышел на полянку невдалеке от нашего лагеря. В этом месте рыжий ельник неожиданно переходил в дуб, и последний окаймлял поляну темным кольцом, подобно… кольцу на пальце Бильбо, носившего за пазухой мощь хоббитанского мира. Возле трухлявого пня, в центре поляны, я увидел одноклассников, столпившихся над чем-то. Они с интересом разглядывали это, чем бы оно ни было. Я медленно приблизился к ним, и в какой-то момент, над их головами, ослепительно мелькнуло лезвие карманного ножика. Я заглянул внутрь тесного кружка. На пне, выложенные в ряд, чернели перепончатые крылья летучих мышей. Они штрыкали в них ножиком. И тут со мной что-то произошло, глаза наполнились слезами, и я налетел на одноклассников. Этакая пиранья, в одиночку решившая сожрать буйвола. Думаю, если бы не неожиданность, они бы пересчитали мне ребра. Однако я и сам не ожидал от себя такого. Они мне житья не давали, (закручивание за спину рук, так что глаза на лоб лезли, было самым милым делом) и вот теперь они узрели во мне нечто, что смогло нагнать страху на них самих - они драпанули так, что только пятки замелькали. Возле пня остался самодельный нож-бабочка. - Ублюдки! - заорал им вслед я. (голос у меня дал петуха) - Ублюдки!! Но они даже не остановились. Только один обернулся и показал мне «fuck». - Ах, ты гад… Нагнувшись, я схватил валявшийся поблизости гнилой сук, и запустил ему в спину… Когда меня нашли, я сидел всхипывая возле пня. В руках у меня были летучие мыши. Им пришлось позволить мне взять их с собой, потому что разжать мои пальцы не удалось… Лето, 1998 год …Реальность предстала передо мной, как кусочки мозаики, которую никак не удается сложить. Каким-то образом я очутился в коридоре, затем на лестнице между вторым и первым этажом, и схватил за плечо этого свина… и это одно из наиболее отчетливых моих воспоминаний - то, как я хватаю его за полу больничного халата, и… вероятно, в тот момент я вполне мог совершить, то что проделал Упоров в романе Высоцкого… ( эпизод с выдавливанием глаз) Однако вместо этого, я поспешно повесил на лицо дружественную улыбку. Одну из лучших улыбок. Так, как будто ничего не случилось. Совсем ничего. Эта свинья развернулась ко мне и, увидев мое лицо, тоже заулыбалась. - А это ты? - обрадовано исторгла она. Я с трудом удержался, чтоб не наподдать ему, как следует. С каким бы наслаждением я увидел то, как он слетает по лестнице вверх тормашками. - Мгм... - пробурчал я в ответ. Слов у меня просто не осталось. Одни эмоции. - Операция уже закончилась? - спросил он. Я коротко кивнул, продолжая глядеть ему в глаза, и не отпуская халата. Видок у меня был, наверное, как у чокнутого профессора из фильма «Назад в будущее». - Остались еще больные? - спросил он. - Только обход, - ответил я, и тут он повел плечом, и освобождаясь от хватки моих пальцев. - Спустимся вниз? - предложил он, и я снова, с самым бесшабашным видом, кивнул. Мы отправляемся в будущее, сообщил профессор Мартину. Назад в будущее… На первом этаже, в приемной, сновала куча народу, и это помогло мне взять себя в руки. - Что будешь делать дальше? - спросил он. Кастрировать тебя, чтобы на свет не появилось больше ни одного такого выблядка. - Ничего, - как мог спокойно, ответил я. И, кажется, мой голос даже не дрогнул. Ха-ха. - Слушай, - Моя рука снова легла на его плечо, и я подождал пока мимо пройдет дежурная сестра из невралгического, (мы обменялись улыбками) прежде чем задать вопрос. - Хотел тебя спросить, на счет этого Гринченко... Свиные глазки внимательно взирали на меня. - ...у тебя что с ним какие-то счеты? Через силу закончил я. Он даже не моргнул. - Нет, ничего вроде этого. - Тогда... - Мой рот открылся, закрылся, и снова открылся. Но вопрос остался глубоко внутри. Он сам его озвучил. - Ты хочешь узнать, почему я не дал ему обезболивающего? Мне казалось, что такие вещи никогда не всплывают на поверхность. Это как признание в собственной мастурбации. Неистовой, сумасшедшей. Я ошибался. - Потому что, он бывший… Вот так. Все очень просто. Он бывший - и мне приятно штрыкать в него ножиками. - Но... - начал было я. И уже тогда, понял, что это ложь. Он солгал мне, чтобы скрыть правду. - Конечно, если он принесет ДЕНЬГИ... - продолжил тот. Я больше не мог находиться рядом с этим человеком. Июль, 1999 год - Что это у тебя? Стояла жуткая жара, и мы сидели на кухне, обмахиваясь полотенцами и попивая холодный зеленый чай. Последние несколько минут Лара напряженно возилась с какой-то штучкой, и из-за небрежно покинутых в спальне очков я никак не мог разглядеть над чем она так усердно колдует - виднелось только что-то белое, почти стерильное, что-то вроде колбочки и еще голубенькая полоска посредине. Остальное тонуло в тумане. Теперь она подняла голову и сказала. - Это тест на беременность. - Да?.. Что-то случилось с моим сердцем. Оно было как обезумевший тюлень во время гона. - Да, - сказала она. - И... - Как движение в кромешной темноте, по хрупкому льду. - ...что там? - Да. Третий раз за сегодняшнее утро было сказано это. И правы были мудрецы, которые утверждали, что у этого слова мириады оттенков. Как звезд на небе. - Ты имеешь в виду... И что же ей оставалось, как не сказать это в четвертый раз? - Так это же чудесно, - вырвалось у меня. Я нисколько не лукавил. Я действительно так думал. Мне было двадцать семь, ей двадцать пять. Пора обзаводится детишками. - Я знаю, - сказала она. Вы знаете, как женщины умеют это говорить. Как будто ведают о чем-то недоступном, и чувствуешь себя совсем несмышленышем, понимая, что тебе никогда до этого не дотянуться. Это так высоко, что всей жизни не хватит, чтобы добраться туда. - Боже, это надо отметить, - сказал я, и, встав, пометил карандашом дату в календаре. Четвертое июля. День Независимости в США. Руки мои зашарили по карманам в поисках сигарет и были остановлены взглядом жены. - Теперь с этим будет строго, да? - спросил я. Черт возьми, я почти чувствовал себя виноватым. Я улыбался, когда говорил это. Она тоже. Дальше все замелькало с головокружительной скоростью. Июль, август, сентябрь… Осень… Начало зимы… Я не замечал промежутков. Работа - дом - семья - работа… Все как бы слилось в одну линию. И все время, в груди, в области сердца, вместе с ростом плода во чреве жены, росло какое-то тепло. Не знаю, поймете ли вы меня. Это тепло как бы подтверждало глубину, правильность всего происходящего. Я наблюдал за ним с удивлением - как врач течение редкой, почти неизлечимой болезни. Он знает, что она из себя представляет, и в тоже время на лицо все признаки быстрого, прогрессирующего выздоровления, и единственное, что его беспокоит так это то, что все это может оказаться лишь случаем ремиссии, а затем… все вернется. Однако время шло, а чувство не уходило. Примерно, тогда же я снова стал наведываться в шахматный клуб. В октябре принял участие в турнире по быстрым шахматам, и тогда же встретил своего старого знакомого Костю, мы не виделись уже лет восемь, и я, не задумываясь, пригласил его на кофе в ближайшее кафе. Мы вышли из клуба, и некоторое время простояли на крыльце. Он курил, я - нет. Мимо проносились вечерние машины. Нас отделяла от них дюжина шагов. - Будешь участвовать в чемпионате области? - спросил я. - Когда? - В феврале. На доске объявлений только что вывесили положение. Два часа контроль, швейцарка, одиннадцать партий. Начало тура в шесть, кроме выходных. - Да, надо будет переписать. А ты?.. - спросил он, и поглядел на меня с детским лукавствомь. Мне стало не по себе от такого взгляда. Он вдруг улыбнулся, и взметнувшиеся над лысиной рыжие волосы сделали его похожим, на доброго волшебника из сказок Андерсена. - Надеешься занять первое место? - спросил он. - Вряд ли. А вот тебе бы не помешало. Его улыбка тут же поблекла. Как будто он съел что-то горькое. - Ты же знаешь, у меня… комплекс Кереса. - сказал он, и выпустил струю дыма. Улыбка почти сошла на нет. В этот момент я остро пожалел, что бросил курить, и не могу проделать то же самое. Когда не хватает слов, сигареты здорово выручают, а уж если необходимо скрыть собственную неловкость, они просто незаменимы. - Комплекс блестящего второго, - закончил Константин. Я кивнул, не зная даже, что сказать. Мы еще немного постояли, а затем прошлись за угол в кафе, где пиво снова развязало нам языки, и хотя мы больше не возвращались к этой теме, я чувствовал, как она встает между нами незримой стеной, и неловкость, которую я испытывал, была лишь заслуженным мною наказанием. Ближе к полуночи мы себя исчерпали, и расстались возле входа в метро. Увидел его я снова только в феврале следующего года. Тогда это все и случилось. Начиная с того месяца, он замелькал на обложках газет и в выпусках теленовостей. Внимания ему там уделили не так уж и много. Гораздо больше досталось мне. Осень, 1998 год. Больница Я постучался в кабинет, но мне никто не ответил. Я толкнул дверь, и она неожиданно распахнулась. Первое, что бросилось в глаза, это заваленный газетными вырезками стол. Я часто был вынужден наведываться к нему, однако еще ни разу не заставал такого бедлама. Это были не просто газетные вырезки. Похоже, их тут была целая стопка. И она вот-вот грозила обрушиться. С разинутым от неожиданности ртом, я подошел к столу. Одна из фотография выбилась из-под общего завала, и я осторожно извлек её на свет божий. - Где же он все это прячет… в остальное время? - Никого возле меня не было, однако я не мог удержаться от этого вопроса. - И что с ними со всеми делает? Фотография была старой и пожелтевшей. Заголовок, помещенный над статьей, гласил: «ПРОКУРОР, СБИВШИЙ ВОСЬМИЛЕТНЮЮ ДЕВОЧКУ, ИЗБЕГАЕТ ВОЗМЕЗДИЯ». «ДЕЛО ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ГОРСУД». Я глянул на дату. 18 марта 1959 года. Возле прокурора обретался худенький очкарик. Приглядевшись к снимку, я вдруг узнал его! Он был худым. Очень худым. Я вспомнил хлюпающий жирной рябью живот. Это было просто невозможно. В статье мне бросилась фамилия «ГРИНЧЕНКО». Мой рот захлопнулся сам собой, так что аж зубы лязгнули… Я тихонько выскользнул из кабинета. Когда я через полчаса снова заглянул к нему, стол был абсолютно чист.
28 февраля, 2000 года. Вторая половина дня Голова Кости мотнулась, жидкие волосы вырисовались в свете фонарей, и затем, возле самой земли, его голова вошла в угол троллейбуса… Или это он в нее вошел. Послышался хруст, (а, может, я его вообразил), но всего через секунду скрежет металла разодрал ночь, раздался визг шин (иномарка скрылась за углом), и троллейбус завалился на левый бок. Он оборвал провода, и, проехав юзом несколько метров, рассыпал напоследок пригоршню искр. Воздух налился запахом озона. Вены у меня вздулись, желваки напряженно заиграли. Застрявший в горле крик плескался, словно горячая кровь. Обжигающий и влажный. Толпа высыпалась на улицу. Все принялись громко и возбужденно переговариваться. Я развернулся и двинул в клуб. Я кое-кого искал. Кое-кого, кто нуждался в небольшом хирургическом вмешательстве. Небольшой надрез между ног, который избавит человечество от многих хлопот. В первом зале его не было. Был во втором. Сидел за тем же столиком, за которым вынес приговор из четырех коротких слов. Рыжая шапка волос была крепко схвачена двумя белыми пауками - его руками. Несомненно, он видел, что случилось. Услышав мои шаги, выдаваемые деревянным настилом, он вскочил и попятился. Стул у него за спиной грохнулся. Отступая, он толкал его ногой, и тот громыхал, громыхал, громыхал… Мне хотелось что-то сделать с этим звуком, заставить его прекратиться. - Я, я... - начал он. Подбородок его задрался, на горле выплясывал кадык. Он пятился, пятился, - крыса, бегущая с корабля. Меня всего вывернуло, и тьма защелкнула капканы на моих глазах. - ЧТО ТЫ?!! ЧТО ТЫ, ТЫЫЫЫ... - заорал я на него. - ЧТОООО, ТЫЫЫЫЫ... Возможно, если бы он не продолжил, то ничего не случилось. - Я... Я, я ннн... не-е-ее... О, да, конечно, ты не хотел. ТЫ не ХОТЕЛ. В моей груди что-то затряслось вязкой желеобразной массой. Не знаю как, но мрак захватил меня целиком, и я увидел - кровь, кровь на пальцах, глаза жены, белизну, глянец, больницу, округлость, больницу, укол, о, боже, дайте мне укол, кровь на паль... и сонмы летучих мышей забились мне в лицо трепещущими полотнами крыльев. Что-то стояло справа от меня. Моя рука нашла это. - Я... Я... И темнота, и ударил. И снова. ...я глянул... 31 июля 2004 года Думаю, вы видели заголовки этих газет: "ХИРУРГ ЛИШИЛ РЕБЕНКА ГЛАЗА". "МАЛЬЧИК НА ВСЮ ЖИЗНЬ ОСТАЛСЯ КАЛЕКОЙ, ТЕПЕРЬ У НЕГО ТОЛЬКО ОДИН ГЛАЗ, А НА ГОЛОВЕ ВОСЕМЬ ШВОВ. ГЛАВНЫЙ ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ - ХИРУРГ ОБЛАСТНОЙ БОЛЬНИЦЫ". "ЧУДОВИЩНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ, СОВЕРШЕННОЕ ВРАЧОМ". Говорят, то что стояло на столике было шахматными часами. Мне дали четыре года. Большую половину срока заняла психиатрическая экспертиза. Разумеется, меня признали вменяемым. Я думаю, что это к лучшему. Здесь в колонии есть церковь. Ее отстроили на деньги «харизматов». Я посещаю каждое служения, и недавно, один остряк из нашего барака, спросил меня: - А знаешь, как переводится? Мы сидели на кухне и чистили картошку. - Не-а, - протянул я, от всей души желая, чтобы он заткнулся. Остряк заухмылялся, показывая черноту своих зубов, и выковыряв из картошки (такой же гнилой, как и он сам) глазок, сказал: - Хор из матов... Не помню, чтобы я улыбнулся. Но одно знаю точно - нож я отложил в сторону. Каждое воскресенье мы собираемся в церкви и поем псалмы во имя Господа Нашего Иисуса Христа. В апреле у меня родилась дочь. Жена назвала ее Кариной. Я не возражал. Лара присылает фотографии Карины, и когда выдается минутка, я забредаю в библиотеку, закладываю их в книгу и подолгу разглядываю. Библиотекарь, наверняка, просек эту мою уловку. Однако молчит. Думаю, мы понимаем друг друга. И я не позволяю себе плакать. Хотя иногда очень хочется. Хуже всего ночью. В первое время многие не могут уснуть. Это как в том рассказе Шекли, первую тысячу лет тяжеловато, а потом привыкаешь. Меня откроют через год. Я ложусь, я закрываю глаза, я вижу искорки в глазах любимой. Я повторяю слова Рамакришны. "Друзья мои, весь мир - огромный дом для умалишенных; одни сходят с ума от влюбленности, другие от жажды известности или славы, те из-за денег, а эти из-за спасения или желания попасть на небо. В этом огромном сумасшедшем мире и я сумасшедший. Вы сходите с ума по деньгам, я схожу с ума по Богу. Вы сумасшедшие - я тоже. Только я думаю, что мое существование все же гораздо лучше вашего". Я вижу, я знаю, и я - не проповедую. Я жду, я надеюсь. Скоро я выйду. За спиной у меня вечность, впереди - тоже. Я жду этого с нетерпением. |