КОШКА: УРОК ПИСЬМА

        Кошка тихонько пробирается на стол, ложится на тоненькую стопку испорченной бумаги в углу и смотрит, как я пишу. Внимательно смотрит. Словно хочет проследить, чтобы я писал хорошо. Как будто она мой учитель литературы, который ничего не говорит, нигде, ни взглядом, ни намёком не поправляет меня, никак не даёт понять - на правильном ли я пути, а просто смотрит. Словно это именно она дала мне домашнее задание, а теперь просто наблюдает за его неукоснительным выполнением. Хладнокровно. Я бы даже сказал равнодушно. Можно подумать, она знает, что на самом деле главная функция любого учителя - давать задание. И следить за его выполнением. Не нужно ничего больше. Если ученик имеет способности, и будет при этом выполнять задание (и за этим как раз должен проследить учитель), то мастерство, рано или поздно, придёт. Никуда оно не денется. И не нужно ничего подсказывать или поправлять. А если ученик не имеет способностей, то довольно скоро ему надоест выполнять задания, и она обнаружит, что оказывается это было не его дело.
       Однако, способному ученику обязательно нужно давать задание, ибо сам он всегда найдёт повод не садиться за стол. Где есть способности, там же и огромная, а при самостоятельных потугах, так чаще всего и непреодолимая, лень.
       Вот почему моя кошка тихонько пробирается на мой стол, как только я сажусь за него, укладывается поуютнее в самом уголке, чтобы не помешать, и смотрит - пишу я, или, вот как сейчас, валяю дурака.


                                                     МАРИЕНБАДСКАЯ ЭЛЕГИЯ

I.

   "В восемь часов утра на первой же станции я написал первую строфу, а дальше стихотворствовал уже в карете и по памяти записывал на каждой станции, так что к вечеру всё было готово и запечатлено на бумаге."

     Так Гёте рассказывает Эккерману процесс написания им "Мариенбадской элегии". Это совершенно поразительное описание, да только его поразительности, увы, не понять тому, кто никогда не сочинял стихов в дороге. Ведь это, вероятно, самый абсолютный и непосредственный способ их сочинять. Потому что именно когда ты в дороге, и когда писать, - осязательно писать прямо на бумагу, - нельзя, тогда-то сочинительство неизбежно приобретает изначальные свои признаки: то есть одновременно приходится напрягать многие части своего ума, чтобы сразу же и "стихотворствовать" (очень точное определение этого очень специфического процесса приводит Гёте), и конечно держать в памяти то, что уже сочинено, но не написано. Вы только представьте себе: сочинённых строф набралось уже многовато, и теперь необходимо всё напряжение памяти, чтобы ни в коем случае не дать им убежать, просыпаться, растечься по-одной, и ведь потеряться тем самым совершенно безвозвратно. Да ведь тут же нетерпеливо стучатся, просятся, набегают в ритме езды новые слова, сами собой складываясь в голове непостижимо прекрасным и единственно возможным (по крайней мере тебе так кажется в тот момент) способом, и ты ликуешь, чувствуя, что тело твоё растворяется в некоем волшебном растворителе... нет, конечно не "поэзии" - что за дурной тон сквозит в этом странном слове, никогда не известно, что именно оно означает, - а как раз стихотворения - вот этого единственного твоего стихотворения, внутри которого можно плавать совершенно свободно, ощущая самые тончайшие вибрации, и пробуя на вкус разные слова - соответствуют ли они большому и общему вкусу,.. и строю,.. и ритму. Пробовать языком и губами, прошёптывая едва слышно то, что удивлённо извлекается из крепкой твоей памяти, когда можно с таким наслаждением пользоваться ею, не боясь ничего, проверять её, заново произнося отложенные туда строки... Нет! Никакие конечно не строки, а невидимые и неосязаемые пока никем волшебные сочетания сгустков мысли, только тебе одному обещающие превратиться в слова.
        А потом, на станции, разом превратившись из "сочинителя" в "писателя" (это тоже иногда бывает необходимо) залпом и зараз вылить каким-нибудь станционным пером на первую попавшуюся, пусть даже и плохонькую, бумагу (ну, по правде говоря, бумага-то и перья на немецких станциях, вероятно, были вовсе неплохие, да ещё возможно, что и одинаковые) накопившиеся стихи, с радостью освобождая память от набитых туда безжалостно созвучий. И на бумаге они смотрятся теперь невзрачно. Не обращать внимания! Конечно стихи от бесконечных напряжённых повторений потускнели, и на них смотреть-то уже не хочется. И не нужно. Это пройдёт. Главное, что память снова свободна и готова опять работать, запоминая новые строфы. Которые вот-вот будут. Обязательно будут... Потом... Чуть попозже... А пока можно наслаждаться восхитительными ощущениями свободы, лёгкости и безусловного счастья. Ведь труд - требующий такого напряжения множества сил и способностей, - теперь-то я чувствую, чего мне это стоило, - окончен с честью, и - веселись душа, радуйся, дыши полной грудью, пока едет моя удобная карета (на старости лет я заработал себе на удобную карету), едет по дороге, и всё, что проплывает мимо окна совершенно незнакомо мне - я вероятно никогда ещё здесь не был, больше наверное и не буду... Садится солнце... Сейчас оно скроется за лесом, и может быть именно в этот момент я умру... Ну что ж - по-моему я совершенно готов и к этому... Стихи записаны...
       Вот ведь сколько потрачено слов, чтобы пояснить вам в чём же подлинный смысл этой, довольно короткой, и, как кажется, предельно понятной фразы Гёте.
       Но быть может, вы не знаете ничего этого?.. И даже могло так случиться, что вам ни разу не довелось сочинять в дороге "Мариенбадскую элегию"?..

                                                                             * * * * *
II.

       «В восемь часов утра на первой же станции я написал первую строфу, а дальше стихотворствовал уже в карете и по памяти записывал на каждой станции, так что к вечеру всё было готово и запечатлено на бумаге»
                                                                                               Эккерман «Разговоры с Гёте»

        Так Гёте рассказывает Эккерману процесс написания им стихотворения «Мариенбадская элегия»

         «А очищенная от мути голова мне нужна была для того, что я уже два года как писал поэму... Я решил писать маленькими кусочками по 12-20 строк, отделав - заучивать и сжигать... Иногда в понуренной колонне, под крики автоматчиков, я испытывал такой напор строк и образов, будто несло меня над колонной по воздуху, - скорей туда, на объект, где-нибудь в уголке записать. В такие минуты я был и свободен и счастлив... В тюрьмах же все слагание и шлифовку стиха приходится делать в уме. Затем я наламывал обломков спичек, на портсигаре выстраивал их в два ряда - десять единиц и десять десятков, и, внутренне произнося стихи, с каждой строкой перемещал одну спичку в сторону. Переместив десять единиц, я перемещал один десяток... Раз в месяц я повторял всё написанное.

                                                                                 Александр Солженицын «Архипелаг ГУЛАГ»

                                                                                                                    ©И.Кудинов