На днях у кузнеца Федора Ивановича Кобылка, а проще - Федьки случился юбилей. Исполнилось ему аж тридцать лет. Мать его Прасковья Петровна, отчаявшись женить свое великовозрастное чадо обычным способом (намеками да разговорами), решила одновременно убить двух зайцев - пригласить всех потенциальных невест деревни для представительства и более близкого знакомства на предмет женитьбы, а также справить день рождения сына по-“городскому”, широко и красиво. И не то, чтоб сын ее был хуже других парней в деревне, напротив - Федька и на лицо удался, и в работе первый. А вот, поди ж ты. Не смотрит он на девок. Каждую свободную минуту в горы уходит. Камни какие-то собирает, коряжки, корни причудливые. Красиво говорит …
           А недавно у себя на кузне такую розу из старой рессоры выковал, что даже из Челябинска какие-то музейные работники приезжали, любовались и все про какое-то наследие говорили…
          По поводу приглашенных особых разногласий у Прасковьи со своим мужем Иваном не было.
          Вот только кандидатура Люськи Пряхиной вызывала сомнение, уж больно репутация у нее была неважнецкая. Говорят, что всех мужиков в Сосновке перебрала, да и прозвище прямо сказать носила самое, что ни есть при паскудное. Б… непутевая - и это еще при условии, что у человека говорящего про нее время полно, а если нет - то коротко, по-простому - “Вон непутевая пошла”, и все. Но был у Непутевой один плюс, из-за которого ее и приглашали на все посиделки и вечеринки - голос у Люськи был чудный голос, заставляющий иной раз рыдать людей подвыпивших. Как запоет про “выстрел роковой”, так такая тоска за душу берет, а все равно - непутевая.
           Праздник удался на славу, благо, что зима, мяса полно. Пельменей налепили, беляши, холодец тазиками подавали, а уж про водку и говорить нечего.
            Люська сидела почти напротив Федора, возле окна, а он взглянул на нее как-то, и вдруг увидел, как свет через ушки ее пробивается розовым, и все - спекся Федька.
            Гостей проводили. Прасковья Петровна посудой занялась, а сын все возле окна стоит, одну за другой курит. Так всю ночь и простоял. А на следующее утро прямиком к Пряхиным подался - Люську сватать. А те и рады непутевую сбагрить, тем более, что Федор - жених хоть куда.
           Итак, к началу весны, Люська Пряхина перебралась жить в дом к Федькиным родителям.
            Первое время все было хорошо, ничего не скажешь, она и Прасковье помогала, и за скотиной ходила, и на ферме не хуже других вкалывала. Вот только глаза у Люськи какие-то шаловливые стали, как у блудливой кошки, и чем ярче весна расходилась, тем больше… А Федька - дурачок, не видит ничего, словно ослеп, все волосы ее гладит и пальчики непутевой этой целует. А в апреле совсем сдурел - пошел к председателю, кабанчика отнес и уволил Люську с фермы (мол, пускай дома сидит). А тот и рад! Кабанчика взял и уговорил Федора на время страды еще и трактористом поработать, кузню, естественно, не бросать. С той поры Федор вообще перестал дома ночевать, все больше в поле, изредка когда ночью забежит (в бане помыться, да и мужик все ж таки женатый, сама понимаешь), а все равно какой-нибудь гостинчик непутевой своей принесет - то березового сока в бутылке, а то и платочек какой пестренький…

           Почернел весь, с лица спал, а Люська напротив, вся как будто соком налилась, румянец во всю щеку, соски того гляди блузку порвут. “Чистоплотная стала”, полы два раза в день моет, оденет юбку покороче, белье кружевное и ну намывать. И все старается, когда Прасковьи дома нет. А Иван-то - отец Федькин, в силах еще мужик, смотрел, смотрел на это бесстыдство, да так ей всыпал ремнем на котором бритву свою правил, да по кружевному этому белью, что у Люськи на неделю походка изменилась. Хорошо еще, что сын ничего не узнал, а то дело могло до смертоубийства дойти - что отец, что сын, оба горячие как порох...
            Пробовал как-то Иван с сыном поговорить, мол денег много - это не плохо, но за женой, тем более такой, надо бы приглядывать. Так Федька с тех пор с отцом разговаривать перестал, мол кому-кому, а уж Люськи то он верит…
            А на майские, приехал Федор на тракторе, целую охапку подснежников Люське своей привез, а Люськи то и нет. Он к матери, мол, где она? - мать молчит. К отцу - тот долго не отвечал, а потом и признался, что непутевой вот уже неделю, как нет. И, что видели ее в городе с местным художником под ручку гуляла…
            Федька словно окаменел весь, подснежники на кровать бросил, а сам как был в спецовке, так на тракторе своем в Чебаркуль и подался. Что уж там было я не знаю, но говорят, что он свою Люську голой в каптерке у художничка этого и нашел...
            Домой Федор вернулся уже затемно, в бане помылся, все чистое одел и все молчком. Только иногда словно стон сквозь зубы и желваки на лице ходуном, а так все как обычно.
             А ночью, когда все уже спали, пошел в сарай, закрепил лезвие косы в тисках (он все всегда обстоятельно делал) и с лестницы на косу и бросился…
            Прасковья с Иваном, как похоронили Федьку, так в тот же месяц тихо и ушли. Сначала Иван, а уж потом и Прасковья. В общей оградке все трое. А на могилке Федькиной роза его кованная лежит, ржавая стала, словно кровью вымазал кто…
            А непутевая, говорят, в монашки подалась, да я думаю, врут. Вот теперь правление дом и продает, наследников-то нет. - Ну да ладно, пойду я, ты заходи Клава когда...
             Две старухи в вечернем туманном сумраке поднялись с ветхой скамьи и скрылись за штакетником, а я стоял за пышным кустом сирени и комкал в руке бумажку с адресом. Я твердо знал - этот дом я покупать не буду.      
                                                                                                              ©В.Борисов

НЕПУТЕВАЯ                                                                        ТРЁШКА                                                                         ВОЗВРАТ