Кузнечики, кузнечики… Весь холм звучит тихим нестройным тиканьем, множеством лёгких звуков, размытым в воздухе горячими волнами июльского марева.
          Трава пёстрая, сонная от жары, над клевером - мелкие лиловые бабочки.
          Наверху, в хороводе огромных лип - церковь. Слышно, как стучат молотки - обивают медью купол. Теперь вместо развалин, проросших тоненькой берёзкой на крыше - новое здание, бело-голубое, и ажурный крест на маленькой главке. Колокольни ещё нет, ворота пока старые - огромные, кованые, проржавевшие насквозь большими дырами. Внутри храма пусто, кирпичные стены ещё без отделки, но кое-где уже висят иконы, очень разные: и новые, почти плакатные, и старые - тёмные, в окладах.
         Проникнув сквозь недостроенную крышу, солнечный луч добела засвечивает верхнюю ступень деревянной стремянки, выхватывает из тени угол стены и заканчивается лучистым бликом на стеклянной банке с букетом полевых цветов, стоящей прямо на полу, под иконой.
        Я так привыкла к развалинам на вершине холма, что стоит закрыть глаза - вижу тёмные руины из красного кирпича, на фронтоне - остатки серой штукатурки со стёртой фреской; вижу сломанную колокольню, скатившуюся тремя ломтями кирпичной кладки от главного входа - вниз, до самого подножия, где в зарослях камыша и ольхи прячется мелкая извилистая речка.
       Так и приросло навсегда: закрываю глаза - руины, открываю - незнакомая свежеотстроенная церковь и кроны роскошных лип с безжалостно опиленными нижними сучьями.

                                                                          * * *
          В детстве мы побаивались туда ходить. Пугало то, что кирпичные своды потихоньку рушились, что с каждым годом узкая кирпичная лестница, ведущая на звонницу, становилась из-за обвалов всё короче, что сквозь окна с искорёженными решетками виднелось кладбище, и ещё - то, что поблизости жила злая учительница Людмила Петровна, которой вообще на глаза лучше было не попадаться. Её особенно боялся мой друг, второклассник Валерка, а я не боялась, я тогда ещё не ходила в школу.
           Мы с Валеркой дружили всё детство. Его вечная тяга к исследованиям доводила меня до слёз, а мою маму до отчаяния. Он постоянно ломал мои игрушки, чтобы добраться до сути механизма, заставляющего куклу - моргать, колёса заводной машинки - крутиться, а стрелу подъемного крана - поворачиваться. Позже Валерка воодушевился другими идеями: пытался найти окаменелости в песчаном карьере, выслеживал у пруда якобы поселившуюся там водяную черепаху, искал что-то на огромной свалке - не то пистолет, не то звонок для велика. А однажды его заинтересовала разрушенная церковь.
           - Пошли, сходим? - предложил он, - вдруг найдём чего-нибудь.
          Мы наперегонки побежали по наклонной тропинке вниз, к пруду, разогнались и только на середине плотины запыхались и пошли шагом. Дальше дорожка поднималась круто вверх, к дому Людмилы Петровны, потом надо повернуть налево - и вот она, церковь.
          Мы влезли в окно. Внутри было тихо и сумрачно. Весь пол был завален грудами слежавшегося битого кирпича, кое-где поросшими лебедой и полынью.
Наверху, на сводах потолка, сохранились остатки фресок: край пурпурной ризы с золотой каймой и крестами, тёмно-зелёная драпировка, часть раскрытой книги с чёрными буквами. Краски тёмные, но сочные, глубокие.
        Звуки шагов отдавались отчуждённо-прохладным эхом. Я отодвинула мыском сандалика кусок кирпича. На полу прочертилась чистая полоска, в которой просматривался какой-то узор. Пока Валерка карабкался по завалам в дальнем конце зала, с пристрастием изучая все дыры в стенах, я обломком штукатурки расчистила часть пола. Под слоем земли и кирпичной крошки скрывалась плитка терракотового цвета с золотисто-охристым орнаментом. Ничего другого не обнаружилось, но плитка была красивой.
         На улице начал накрапывать дождь, потемнело. С Валеркой мне было почти не страшно: он постоянно что-то бормотал себе под нос, то сокрушаясь, что найденное в мусоре сокровище оказалось бутылочным осколком, то вслух объявляя войну кустам крапивы, которой буйно зарос один из приделов церкви.
          - Во, у меня копьё! - Валерка возник в провале стены и показал древко от флага, украшенное металлическим наконечником. Он спрыгнул вниз, подошёл, без особого интереса посмотрел на расчищенный мной фрагмент пола, что-то подцепил своим «копьём» из кучи стенных обломков и легкомысленно забубнил нараспев:
           - А я нашёл че-ереп, человечий че-ереп, я нашёл че-ереп, человечий че-реп…
          Я поворачивала голову так медленно, что понимание настигло меня и вонзилось в затылок тысячью ледяных иголок ещё до того, как я увидела ЭТО.
         Я убегала изо всех сил, не помня, как выскочила через окно. Страшная развалина церкви как в кошмарном сне притягивала меня обратно, зияя чёрными провалами своих окон, дотягиваясь тёмными ветвями огромных лип.
          Дождь стал сильнее. Валерка быстро догнал меня, и теперь бежал рядом.
         - Ты не бойся! - кричал он, - это такая ерунда! Может он даже и не настоящий, этот череп. Знаешь, что самое страшное на свете? Вот самое-пресамое страшное?
         Мне было ни капли не интересно, мне хотелось быстрее попасть домой, но я всё-таки спросила:
          - Что?
        - Шаровая молния! Вот что самое страшное!!! - сказал он «ужасным» голосом и принялся на бегу объяснять мне, глупой испуганной девочке, что такое эта шаровая молния и почему её надо бояться. Он был очень умным, чего он только не знал!
        - А главное, - продолжал Валерка, - нельзя шевелиться, нельзя размахивать руками, даже пальцем пошевелить - нельзя, потому что...
         Он вдруг прервал сам себя на полуслове и закричал:
         - Вот она!!! - и указал рукой вверх.
         Там, прямо над нашими домами, в сизом дождевом небе висело и переливалось нечто. Оно было ярко-розовое, того самого холодного оттенка, которым в грозу от разряда молнии вспыхивает тёмная комната. Оно было живое! То с одной, то с другой стороны из него выстреливали короткие нервные стрелки, и оно медленно переваливалось в небе, как воздушный шар, в который налили воду.
         От ужаса у меня дрогнули коленки.
         - Что нам теперь делать?! - я так кричала на Валерку, как будто это он устроил и дождь и молнию и этот дурацкий череп в разрушенной церкви…
         - Бежать!
         - Ты же сказал, что нельзя шевелиться, и руками нельзя размахивать!
         - Вот и не размахивай! - приказал он, - беги!
        И мы, как два деревянных болванчика, крепко прижав руки по швам, побежали изо всех сил, шлёпая сандалиями по невидимым в траве лужам.
        Дома меня поймали прямо в дверях - мама, отец, дед, бабушка. Они беспокоились, суетились и говорили все сразу, заставляли сушиться, переодеваться, пить горячий чай.
        - Я видела шаровую молнию! - вопила я, пытаясь сообщить всем восторг только что пережитого ужаса.
         - Да, да… - говорила мама, и вытирала мне волосы полотенцем.
         - Я видела шаровую молнию!!!
         - Что ты говоришь? - удивлялся отец, но удивлялся не так, не так! Они мне не верили.
        Я поняла и замолчала. Маленькая шаровая молния сидела во мне, переливалась своими светящимися боками, будоражила, покалывая маленькими стрелками там, где солнечное сплетение. «Ну и пусть, - решила я, - им же хуже».
         Потом все стояли на террасе и смотрели на дождь. Раздался страшный треск, как будто над нашим домом резко, в два рывка, разорвали небо, и оттуда жёстко полыхнуло светом другого солнца - стерильным, бледно-розовым, как слабый раствор марганцовки, которым полоскают горло, когда ангина.
         «Это она, шаровая молния!» - я сразу узнала её, но никому не сказала. Им не надо, они всё равно не поверят. Детям вообще верить не принято.
         Дождь потихоньку заканчивался. Вдоль дорожки, ведущей к калитке, змеились светлые ручейки.
         На холме, прямо напротив наших окон, темнела громада разрушенной церкви.