|
|
* * *
Давай с тобой ребеночка зачнем!..
Нет, правда! Представляешь, мы с тобой -
Родители. А он - сидит в тазу,
Такой русоволосый одуванчик
Со смугло-золотистой нежной кожей,
И хлопает ладошкой по воде.
А я к тебе тянусь для поцелуя,
Но, руку подвернув, лицом ныряю в таз.
Мокрющие, хохочем, обнявшись,
И кутаем дитёнка в полотенце.
И вот представь малю-у-сенькую пятку,
Торчащую из вороха, из складок...
И как ее, такую, не куснуть,
Не услыхать мне детский взвизг восторга?
Кусну, конечно, как же не куснуть!
Ты думаешь, что это будет мальчик?
Скорее - девочка. С такими, как у нас
С тобой
зелено-бурыми глазами.
И будет дар какой-то ей дарован.
Да как ему не быть, когда кровей
Стеченье богоизбранных народов,
Родимый заселивших Вавилон,
Не может не предполагать наличья
Какого-то - всенепременно
- дара.
Но этого не будет никогда.
Зачать ребенка в нашем положенье?
На что, его, кровиночку, обречь?
Здесь, в этой, Богом проклятой стране,
Которая, как Крон или Сатурн,
Взлелеяв чад, их тотчас пожирает?
В гроб уложила друга моего,
Так что ж, теперь на пушечное мясо
Отдать ребенка ей?
Я говорю о сыне.
Его отнимут сразу.
Кто? Война,
Сума или тюрьма. Тут всё едино.
Просвета нет. Так что же, нам рассудка
Не хватит, чтоб подумать обо всем?
Склонюсь к тебе, пока еще мы живы.
Я здесь, быть может, только для того,
Чтобы тебя погладить по щеке,
Чтобы тебе сказать...
Веницианов.
Крестьянка с васильками
Просто - сидит. На коленях -
спокойные руки,
и васильки на коленях, на фартуке белом,
в синь-сарафане и белой рубахе посконной -
просто сидит, лентой волосы собраны.
Фон здесь не явлен. Да что нам подробности быта
или ландшафта, когда в сарафане
свет-васильковом и белой рубахе,
чуть преклонивши чело золотое,
дева глядит, и лежат васильки у нее на коленях!
В эти минуты, когда я смотрю на нее,
в эти века ты шепчи мне что хочешь,
Фаланд, сатир чертозадый, хоть кукиш в кармане
скорчь, Асмодей, Сатано, Мефистофель,
свинствуй, талдычь мне о светоче падшем,
грязи людской, о безверье, о подлости бренного мира,
я не поставлю и в грош твою правду
в эти минуты, в извечные эти мгновенные веки.
И живописец-очкарик с лицом ясновидца,
с ликом учителя земского -
за полстолетья до школы селянской -
тронет холстину сырую влюбленною кистью
и васильком шевельнет меж губами.
И - в невесомую высь
сеновала,
в омут истомный, духмяную колкость соломы
дева летит, синевой сарафанной овита.
Что я плету? Я совсем перепутал сюжеты!
Да - не беда:
вот он - автор с крестьянским прищуром,
вот - этот мир неизбежный, несносный, любимый.
и - надо всеми, над всем -
в сарафане
небесном -
дева младая с челом осиянным!
Баллада об одной любви
У чорной ограды он встанет на Страшном суде -
из гроба под тополем серым - на белом ветру,
и снег, не заметный на белой его бороде,
скользнет по лицу, улетая куда-то в дыру.
И спросит Господь, разминая сухую ладонь,
как будто не зная, - сощурившись, трогая бровь:
«Что значит в груди твоей, грешник, горящий огонь?»
И скажет он Господу: «Господи, это любовь».
«Любовь, говоришь… Но она - не любила тебя,
и с тем отправляется нынче из царства теней
под новое небо, - промолвит Господь, теребя
на тополе ветку, - и ты не увидишься с ней».
«Ну что ж, это новость. - Ответит представший.
- Ну что ж.
Но хватит вполне и того, что сокрыто внутри.
Мой Боже, Господь мой, итожа, скорее итожь.
Где дверь, что назначена мне? Я иду. Отвори».
И ступит - не горбясь, собой зачеркнув окоем,
-
по новой земле, распростертой под снегом и без.
А та, о которой сказали, останется в нем,
как вкрученный в челюсть титановый штифт-саморез.
©С.Минаков
НАЧАЛО
ВПЕРЕД НАЗАД
ВОЗВРАТ |
|
|
|
