Лапсердак

             Почти всегда мой дед носил простой коричневый пиджак, который так надоел бабушке, что она все говорила: «Хведор, ну сними ты этот лапсердак, одень как человек порядочный приличную вещь». Но дед упрямо «жил в пиджаке».
            На нем, на худющем, длинном, пиджак сидел пре-просторно, дед был охвачен этим пиджаком, словно змеем коричневым, или гигантским футляром, меня же очень забавляло это бабушкино слово «лапсердак», от этого пиджак казался еще симпатичнее и воспринимался как некое живое существо.
             Как-то сидим мы с дедом, он в своем привычном лапсердаке, на «ослоне» - так бабушка называла длинную лавку у забора, а я на «стильчику» - это маленький стульчик, изготовленный дедом собственноручно для любимой внучки. Так вот «ослон» дедов ассоциировался у меня с ослом, и мне представлялось, что дед как философ восседает на осле и рассказывает мне мудрые вещи. А я задаю бесконечные вопросы, мне все интересно, наверное, у меня наступал возраст «почемучки» и я ни кому не давала проходу со своими вопросами. Но дед никогда не отмахивался от меня, он сам любил поговорить, его речь бесконечно-долгая была похожа на шуршание камешков у реки, он говорил не громко, почти шепотом.
            А я все слушала и наблюдала за дедом и его пиджаком, дед повернется - и пиджак за ним косится, сядет прямо и пиджак выпрямляется. Дед любил рассказывать и сказки, и всякий раз одна и та же обрастала у него новыми подробностями, иногда менялся и сам сюжет. Так, Курочка Ряба рассказанная дедом, однажды превратилась не в добрую курочку снесшую своим хозяевам золотое яичко, чтоб они бедности не знали, а превратилась в настоящего монстра, в ведьму, которая специально снесла золотое яичко, чтоб бабка с дедом рассорились и поубивали друг друга из-за золота.
             Бабушка, услышав такое, сказала деду: «Хведор, ну что дитю такую гадость рассказывать, ты чи совсем с глузду поехал?» И я представляла себе, что «глузд» - это такой конь - серый в яблоках, на котором дед все ездит и ездит, а потом вдруг падает вниз.
             А еще дедов лапсердак таил в себе некое волшебство, он напоминал собой подарочный мешок деда Мороза, так как в нем, необъятном, всегда находилось место и для румяного яблочка и для конфетки в блестящем фантике, и даже игрушки, которую дед тоже мастерил тайком для меня. И еще в лапсердаке было много карманов разных потайных, а там всякая-всячина: и старое перо, и ржавый гвоздь, и мелкие монетки, одна даже немецкая - пять рейсмарок с изображением свастики, это дед с войны еще сохранил, как талисман. Он говорил, что вот как гнали они немцев до Берлина, то и нашел монетку эту и сохранил на память. А я думала, что немцы - это такие тараканы коричневые, которых мой дед гнал вмести с другими солдатами прочь из нашей страны.
              Много лет прошло с тех пор, нет уже моего дедушки, нет и его волшебного лапсердака, но в памяти моей они живут всегда, как атрибуты волшебной страны детства.
 

                                                                    Акробатика

             Я все больше прихожу к мысли, что в нашей жизни без акробатики не выжить. От рождения человек наделяется гибкостью необыкновенной, и на какие только акробатические трюки не способны мы в детстве. Мы можем стоять на голове,  делать мостик, «крутить колесо», особенно если нас этому научат. А тело, оно ведь гуттаперчивое в детстве, резиновое, податливое как пластилин - лепи их него чего хочешь.  Не то уже после, «окостенелость» мешает и не только телесная, но большей частью и духовная окостенелость.
             Недавно попался мне на глаза цикл фильмов  про Тарзана. Я может быть ни за что бы не обратила на него внимание, когда бы не вспомнила, как любили смотреть  этот фильм моя мама и все ее сверстники - дети рожденные после войны, полуголодные, экономящие на школьных завтраках, они смотрели «Тарзана» по 10, а то и 20 раз. Моя мама смотрела его даже больше, она посещала все сеансы, пока шел фильм. И хорошо, что дело было ближе к лету и фильм показывали в летнем кинотеатре, а это давало шанс, таким ловким, как Тарзан, смотреть его бесплатно. Моя мама и принадлежала к тарзаньему племени, ловко забравшись на самое высокое дерево, и  прихватив с собой лучшее лакомство тех времен - кусочек хлебца, присыпанный сахаром, она  с комфортом наблюдала  Тарзана  на экране.
            И вот  недавно посмотрела я этот фильм сама.  Старый, черно-белый, еще производства 30-х годов прошлого века с Джонни Вайсмюллером в главной роли, и я тоже  влюбилась в него, в этот фильм. И дело не только в идеальных пропорциях Тарзана и его мужской харизме, нет не в акробатических трюках, здесь нечто большее.  Здесь речь идет об акробатике не только телесной, но и душевной.  Как красиво тренированное в свободной природной среде тело Тарзана, так же красива и гибка его душа. 
             Вот я подумала, что вот оно откуда гибкость того послевоенного поколения, которое позже  шестидесятниками  называли, они ведь на Тарзане воспитаны, и в чем-то по сути своей акробаты умели с помощью разных трюков выходить из разных ситуаций.  А мы вот, акробаты, или закостенелые лежебоки, кто мы наше поколение?  А политика?  В политику нельзя без акробатики, это точно. Кто не гибок умом, если не телом, тот не может быть политиком, да и вообще предприимчивым, развитым человеком.
           Помню, как в детстве мама проделывала над нами: мною и сестрой разные акробатические трюки.  Сама она, в облегающих ее крутобедрый стан трико, поднимает высоко ноги, а сверху поднимает нас с сестрой, заставляя выгнуть спинки и принять позы ласточек, или самолетиков. Так она и говорила: «Самолетики, вы мои, ласточки». И нравилось ей так дурачиться с нами, мама тогда молодая была, веселая.  Я боялась высоты, но все же делала для нее эту «ласточку».  А потом ставила нас мама на мостик - и мы шли с сестренкой по полу, как два смешных скорпиончика. Давно это было, сейчас я не смогу пройтись скорпиончиком, наверное, не смогу, давно не пробовала.
             И думаю иногда, ну зачем нужна была эта акробатика, а оказывается нужна, особенно в наше нелегкое  время, ведь тренируя тело, тренируешь и душу.
             И что только не делают политики,  чтобы прийти к власти - тоже ведь акробатика!  И ничего, что вниз головой видишь мир по-другому, может с этого ракурса оно и виднее?!  
 

                                                                          Память

            «Ударь  его по лбу ложкой  аккуратненько. Очисти, посоли, поддень ложечкой, и яйцо посмотрит на тебя желтым глазом» - это папа  учит меня расправляться  с яйцом  всмятку.  Мне было лет пять.  А потом помню  себя школьницей  старших классов. Мы с папой идем по улице. Он какой-то бледный и глаза у него в красных прожилочках.  Мы идем домой, папа водил меня в школу юного журналиста, это было далеко от того места, где мы жили, и первый раз папа повел меня туда сам.  Но в тот день он был какой-то усталый.  Сейчас мы почти пришли и папа вдруг заторопился. Я спросила:  «Папа, что с тобой? Он ничего мне не отвечал, только  торопился домой.  Он входит  в комнату, я за ним. Он хватается за стену, ноги не держат его. Тревога овладела мной. Папа все таки, вошел на кухню и тяжело опустился на табуретку. Жалость подступила к моему горлу и защемила, словно я поспорила с кем-то, что съем ложку соли. Папе все хуже, я позвала соседку, мы вызвали скорую.
           В ту ночь, когда его увозили  я смотрела на небо и обращаясь к звездам просила: «Боженька, не забирай пока моего папочку, прошу, не забирай!»  И папа стал поправляться, хотя ему  пришлось очутиться на грани между жизнью и смертью.  Но когда он пришел из больницы, он говорил, что был там, где-то в другом мире, а теперь он уверен, что тот, другой мир, существует, вовсе не так уж плох как мы думаем.  Но я стала плакать и обнимать своего папочку: «Нет, нет не говори так, здесь лучше, а не там, потому что мы тебя любим, ты нам нужен!» Папа улыбнулся и погладил меня по голове, но с тех пор он стал другим, что-то изменилось в нем.  Он стал торопиться жить. Поехал, в Армению, В Сибирь, еще куда-то, ездил на море и даже нас брал с собой. Он будто только теперь захотел как можно больше всего увидеть.  А ведь раньше был  скорее  домоседом.  И еще он завел тетрадь, куда стал записывать свои размышления, свои выводы о разном.  И тщательно прятал ее.  Нашли мы ее только после его смерти.  Это было что-то вроде  дневника, непритязательные короткие записи, так почеркушки, но ведь раньше папа ничего не записывал.  А здесь какой-то анализ, какое-то подведение итогов. 
              И теперь мне кажется, когда его не стало, я словно дописываю его жизнь, ту, что он не успел дожить, домыслить, потому что передо мной вдруг встают картины, которые я теоретически не могла видеть. Так, я  вижу войну, глазами ребенка лет пяти, повсюду трупы, горящее море, крики людей, оборванных и грязных и все это так реально, будто происходит, в самом деле, а ведь это я вижу во снах.  Я родилась в брежневские времена, когда давным- давно не было войны,  а папе моему к началу войны и было около пяти лет - это его впечатления, а не мои.  Сейчас я вдруг понимаю, что у нас у всех где-то на генетическом уровне  есть память, только спит она глубоко где-то и не у всех просыпается.  Но она есть эта память,  и порой это заходит так далеко, что даже ощущаешь вкус и запах тех блюд, того времени, когда тебя  еще физически не было.  Все-это живет в нас, память о далеком  и даже очень-очень древнем.  А память о том, что знаем мы,  будет жить в наших потомках. Наверное в этом  есть какой-то секрет, что-то похожее на бессмертие.

                                                                                                               © Е.Черняева