Господь весны не метит в государи:
чтоб спину отогрел и видел сны,
опять цветную лесенку мне дарит…
«Вставай, иди и духом стань лесным!
И расселись по веткам, как по хатам,
по родникам заоблачных высот…
Страна лесным валежником богата,
и дух, земли не ведая, ведет».

Апрель и впрямь на выгоне, с откоса
пасет пещерных жителей - стрижей…
Я стану птицей и великороссом,
росой на спицах маленьких детей.
И если суждено упасть в канаву,
найду и в ней, средь вечной темноты
агат и сердолик в земной оправе -
задуманные Господом цветы.

И вот она спускается на нитке
поляны оросившего дождя
та лесенка цветная - муза Шнитке,
Чайковскому ближайшая родня.
Ее так много... Заняла пол-мира,
собой прозрачный купол повторив,
и льет на землю праздничную мирру
под тихий приснопамятный мотив.

                    Поэту

Я выпустил твой стих из рук,
и он поплыл, как шар воздушный,
за Академию Наук,
за Крым, спасая наши души.

В нем, словно в емкости большой,
кипела жизнь с ее заботой
все, что считается золой,
лишить и званья, и работы.

Вмешаться в каждую строку,
которая огнями радуг
не освещает наверху
веками созданный порядок.

Твой стих в сознанье клокотал
еще не познанной свободой,
и всю вселенную вмещал:
ее дворцы, ее заводы.

Он был не жизнью, а ее
удачной выдумкой, быть может,
которую, как мумиё,
дают, чтоб выглядеть моложе.

Твой стих задумчивый Байкал
учил пасти стада овечьи,
и всем бессмертье обещал,
кто принял облик человечий.

 
                   * * *

Художник просится домой:
в еловый сон, где много шишек.
Там тень гремучею змеёй
ползет в траве и сладко дышит.

В том сне неправильность живет,
отсутствуют законы чисел,
и костромская буква «о»
хранит лекала коромысел.

Туда заброшен, как десант,
художник щурится от света…
Там напряженная оса
в живую радугу одета.

Освобожден от мишуры
и добывания копейки,
он создавать пришел миры
из шелеста садовой лейки.

Вы скажете, «сюрреализм»…
Но он порою так приятен!
В нем наблюдаешь организм
Вселенной, не познавшей пятен.


                  * * *

За окном качнулась ветка…
Чу: такой сегодня день!
Мне живую силу ветра
в губы вкладывать не лень.

Пусть качается, живая,
долго в памяти моей,
удивленно узнавая
звон церковный, крик гусей,
поле сжатое, дорогу,
приводящую домой -
все, чего нельзя потрогать
в неподвижности земной.

Кто я для стихотворенья,
этой ветки за окном? -
Мир живого отраженья,
сон во сне, плывущий дом...
И расходится кругами,
в ложном сумраке лучась,
что пока еще не с нами,
но уже глядит на нас.

 
         Хариус в полдень

Стоит обнаружиться букашке
над прибрежным кружевом теней -
мнет большую воду, как бумажку,
хариус, блеснув между камней.

А была отмечена свеченьем,
бирюзой и нежностью река,
постигая ровности значенье,
отражая в небе облака!

Но волна плеснула, как из фляги,
на прибрежный камень, где припек,
и опять глядит из-под коряги
хариуса пристальный зрачок.

Жук скользит ли, ползает улитка -
тень им, как защитница, нужна.
Тонкою прозрачною былинкой
заблудилась в небе тишина.

Где-то вдалеке пасутся грозы
и уснул усталый ветерок…
Гетры полосатые - стрекозы -
новый провоцируют рывок.


                        * * *

Тянулся день, молитвенный и странный,
как свет большой надежды впереди,
как дно немолодого океана
с разрезами и рыбами в груди,
как паровоз, состав с рудой везущий
в заштатный зауралья городок,
как ситец платья, о любви поющий,
как воздуха целительный глоток.
И ты была упрятана в Египет
в том дне указом грозного царя,
за то, что воздух был ветрами выпит,
и пахла мартом охра октября.
За то, что нас любовь вела куда-то
в том дне, законам долга вопреки,
и всюду молчаливые солдаты
чинили ружья, словно мундштуки.
Тянулся день войсками Чингиз-хана,
и на привале кратком, в звездный час
любовь одна излечивала раны
ко всем стрелявшим - всем любившим нас.

                                                   © И.Муханов   

НАЧАЛО                                    ПРОЗА                                      ВОЗВРАТ