* * *

Знакомый ресторанный гул,
Гирлянды ламп и скрипок говор.
Лакей, сгибаясь, ставит стул,
Промчался в кухню белый повар.
Гляжу, как прыгают смычки
В руках малиновых испанцев,
Как ярких люстр огни-крючки
Дрожат под хохот модных танцев.
Растрепан, галстук на боку,
Смеешься ты, мой друг влюбленный.
Вот золотого коньяку
Сжег горло мне металл топленый.
Под вальс припомнились на миг
Реки далекие извивы,
Вечерний лес, орлиный крик,
К ручью склонившиеся ивы.
Зачем ко мне вернулись вспять
И манят плакать детства зори?
Зачем в слезах гляжусь опять
В его лазоревое море?
Ах, если б вновь! Очнулся я,
Рукой дрожащей мну фуражку,
Уж кофе медная струя
Бежит в фарфоровую чашку.
Пора! Еще на миг ожив,
Стою один в тоске бесплодной
И скоро, смутно-молчалив,
Лечу в санях, как труп холодный.
1907
 

                           * * *

Как ты пленил меня небрежною отвагой,
Суровый юноша в бобрах, со шпагой.          

Заря пылала, щеки пламенели.
Ты помнишь: пир стоял, цыгане пели?

Вчера на улице ты собирал окурки,
Засаленный, опухший, в рваной куртке.

Я издали узнал твою походку
И, отвернувшись, дал тебе на водку.
1913
 

Что ты мальчик робко жмешься
К матери своей,
Отчего не улыбнешься
               Ей?

Звезды там, а здесь мигают
Дымные огни,
И бегут и убегают
               Дни.

Вьются легкие, как шутка,
Звезды в вышине,
Но боишься ты, и жутко
               Мне.

Там лазурью голубою
Небо залито.
Кто же проклял нас с тобою,
               Кто?

 
                        * * *

Раскинув пред образом руки,
Он долго молился без слов,
Лишь слышались вздохи и стуки
Тяжелых его сапогов.

И тут же с высокой постели
В морозный полуночный час
С надеждой на старца глядели
Две пары измученных глаз.

            После обеда

Люблю я, утомясь обедом,
На кресле ждать под серым пледом,
Чтоб по обоям голубым
Вечерний заструился дым.
Медовой, липкою дремотой
Ласкает сумрак мне глаза,
Лампадный вздох на образа
Ложится тихой позолотой,
И в облаках субботней мглы
Чуть светят ножны и стволы,
Вечерним ладаном одеты;
Со стен, приветны и легки,
Глядят мечтательно портреты
И книг сафьянных корешки.
В заветный час привычной неги
Люблю следить борьбу теней
С тенями уличных огней,
Их пораженья и набеги.
Блаженный и спокойный жар
Под душным пледом сонно бродит,
И лишь ко всенощной удар
Из сладких чар меня выводит.
1912
                 
                                 * * *

Мой скромный памятник не мрамор бельведерский,
Не бронза вечная, не медные столпы:
Надменный юноша глядит с улыбкой дерзкой
На ликование толпы.

Пусть весь я не умру, зато никто на свете
Не остановится пред статуей моей
И поздних варваров гражданственные дети
Не отнесут ее в музей.

Слух скаредный о ней носился недалеко
И замер жалобно в тот самый день, когда
Кровавый враг обрушился жестоко
На наши села и стада.

И долго буду я для многих ненавистен
Тем, что растерзанных знамен не опускал,
Что в век бесчисленных и лживых полуистин
Единой Истины искал.

Но всюду и всегда: на чердаке ль забытый
Или на городской бушующей тропе,
Не скроет идол мой улыбки ядовитой
И не поклонится толпе.
1917
 

                           * * *

Тридцатое число. Ноябрь уж исчезает,
И девяностый год готовится пройти,
А из Москвы журнал внезапно приезжает
В наш деревенский дом по санному пути.
И я схватил его, урок французский бросив.
Кружилась за окном серебряная пыль.
Вот гордый Николай и юный Франц Иосиф,
Вот сказка Данченки, вот Салиаса быль.
О, как взволнован я "Сентябрьской розой" Фета!
Волшебные стихи читает мама вслух.
Лампадка, тишина, смесь сумрака и света,
За голубым стеклом алмазный вьется пух.
 

                  * * *

Там, где елки вовсе близко
Подошли к седому пруду
И покрыли тенью низкой
Кирпичей горелых груду,

Где ручей журчит и блещет
СеребрЯною игрушкой,
Жил да был старик-помещик
Со своей женой старушкой.

Скромный прапорщик в отставке,
Обходительный и чинный,
В палисаднике на лавке
Восседал он с трубкой длинной.

А она, чепцом кивая,
В цветнике читала книжку,
Мятным квасом запивала
Городецкую коврижку.

Были дни, и люди были,
И куда-то все пропало:
Старики давно в могиле,
Дом сгорел, цветов не стало.

И теперь в овраге низком
Только с ветром шепчут елки,
Да кружатся с диким пеньем
Ястребята и орелки.
1911

                          * * *

Тяжелый том классических страниц.
Таким предчувствием взыграло сердце,
Когда для их правдивых небылиц
Открылась в нем таинственная дверца!

И породнились с русской стариной
Создания Гомера и Шекспира,
И властно загремела надо мной
Чужих поэтов царственная лира.

Пускай забит балкон, пускай закат
Разводит по снегам узор павлиний:
На сердце у меня ручьи звенят,
Порхают бабочки, цветут пустыни.
1942

                        * * *

Уже с утра я смерть за чашкой чаю,
Как гостью постоянную встречаю.

Я с ней беседую за самоваром,
Гляжу на блюдечко с душистым паром.

Взгрустнется мне - и гостья успокоит,
Укажет книгу и тетрадь раскроет.

А вечером, лишь чай нальется свежий,
Вновь те же думы и беседы те же.

Вот кончилась тревога ожиданья,
Я говорю: до завтра, до свиданья.
1919

                
             * * *

У широкого дивана
Долговязые часы,
За часами таракана
Осторожные усы.
Скучно розовой невесте.
В небе звезд недвижный бег,
И дрожит на синей жести
Голубой далекий снег.

Вдруг звонок: она вскочила,
Покраснела, ожила,
Занавески пустила,
Заглянула в зеркала,
Поиграла с сонной кошкой,
Передвинула диван,
Под ее упругой ножкой
Звонко щелкнул таракан.
1929 (1935)

 
                           * * *
...

Мой идеал покой. О, если б я встречал
Все ночи в комнате лазоревой и мирной,
Где б вечно на столе томился и журчал
На львиных лапках самовар ампирный!
1914

                                                   Составил - Г.Меш

НАЧАЛО                 ПРОДОЛЖЕНИЕ                НАЗАД                   ВОЗВРАТ