* * *

Всё лучшее во мне, что жило и дышало,
в сомненья падало, и снова уповало,
училось рифмовать, как будто от того
зависела и жизнь, и будущность всего,
и возводило мост в другой конец вселенной
мечтанием души, и бренной, и нетленной,

пускай же проблески, уловленные мной,
когда я проходил сквозь этот мир иной,
метания любви, огонь зари вчерашней,
немного постоят еще багряной башней,
бросая тень свою, пока я отойду
затихшим лучиком на новую звезду,

пускай переживут недолгое прощанье,
дав духу моему не то что оправданье,
но силу некую, чтоб знал он, что не зря
томился на земле, беспламенно горя,
пускай он думает, что на воде бурлящей
и он оставит лик, поющий, говорящий.

Когда же всё замрет в пространствах голубых,
пусть башня рухнет ниц с пустых высот своих,
и если прав был я, страдая ежечасно,
то всё прекрасное и упадет прекрасно,
и нежная лазурь блеснет еще нежней
без ломкой красоты, стоявшей перед ней.

                                   Екатерине Садур

Отсутствием твоим колышется трава,
растут глаза в глазах, на клене рыжекудром
лучисто тает ночь, и каждым горьким утром
как мед, на языке сгущаются слова.

Отсутствием твоим луна еще жива
в густых ладонях дня, в покое своемудром,
и выплеском души, тончайшим перламутром,
день тянется в лазурь, в ничто, до божества.

Роскошные миры лишенья моего
отсутствием твоим изящны и крылаты,
и ранят небосвод, и все до одного

лежат на безднах ран, как нежные заплаты,
но если бы со мной, любимая, была ты,
я видел бы тебя, и больше ничего.
 

Переправа, 1992

Стальная пена звезд над бежевым Днепром,
и ломкая луна, и тихий стон парома,
зернистая вода точится, как истома,
смывая плоть с души журчащим серебром.

Все небо, как родной, совсем далекий дом,
и бедная душа, с дорогой незнакома,
стремится вверх и вверх, надрывно, до надлома,
срываясь в ночь, и Днепр, и стонущий паром.

И топкий, чуждый мир, одетый в камыши,
отходит от нее, густым огнем колеблем,
коробится на ней, как рыхлый переплет,

а настоящий мир, отечество души,
зовет ее к себе своим великолепьем,
но тяжестью своей подняться не дает.

Библиотека Эскориала

Душистый, плотный свет по чистому окну
пузыристо стекал, как мед по белой стали.
Мерцали корешки, эстампы и медали,
в наш измельчавший мир впуская старину.

Мне показалось вдруг, что я сейчас вдохну
все мысли тех людей, которые писали
конечно, про меня и про мои печали,
что я в себе найду чужую глубину.

За стеклами плыла задумчивая осень,
и ветер обрывал ресницы синих сосен,
и стадо рыжих туч скакало во всю прыть,

а бедная душа в барочной дымке зала
лучилась, и цвела, и грустно ожидала,
что кто-то ей ее сумеет объяснить.

Федра – Ипполиту

Я имя говорю, которое болит,
как язва, на губах. В твое лицо иду я,
как ветер входит в рожь и, спелым солнцем дуя,
разносит колоски среди надгробных плит.

Я имя говорю, мой бог, мой Ипполит,
на собственную страсть притворно негодуя,
и в локонах твоих блуждаю, как в саду, я,
который ливнем слез из глаз моих полит.

Войди в мою тоску, сожги меня собой,
пусть раны зашипят на теле неокреплом,
прошествуй ртом по рту, огнем по ковылю.

Пускай моя судьба заменится мольбой,
и выкипят глаза, и станет пеплос пеплом,
но я тебя люблю. Люблю, люблю, люблю.


Ипполит – Федре

Спасибо за письмо. Его отцовский раб
сегодня мне читал. Я рад, что Вы здоровы.
Тут скучно, как всегда. Бараны и коровы
и дома, и в хлеву. А я довольно слаб,

всю зиму проболел, осунулся, одряб,
да-да, но не пора еще сдирать подковы.
Беседки у пруда уже почти готовы,
не слышно соловьев, зато хватает жаб.

Вот, собственно, и всё. Как видите, сынок
невесело живет. Вы пишете, в Трезене
охоты да пиры… Ну что же, жизнь бурлит!

Я правда рад за Вас. Осталась пара строк.
Прощайте, госпожа! Да будет Вам везенье!
Письмо надиктовал царевич Ипполит.

Икар

Когда его лица коснулся ветер
И спелый сумрак в крыльях затрещал,
Когда все то, что на земле осталось,
Окутала и тишина, и жалость,
И безразличие, он перестал
Глядеть назад. Восход был мутно-светел,
Луча молочный, выгнутый кинжал

Вспорол подбрюшье туч. О как нектарен,
Как бел и праздничен был этот миг!
Как пахли крылья перьями и воском
И на руле заламывались плоском,
Пока он к отрицанью не привык
Всего, что не летало - и прогалин,
И тóполя, что медленно поник

Над синим домом, и дыры колодца,
В котором лягушȧчий звон царил,
И лошадей размеренной гордыни,
И зерен уток, брошенных на синий
Платок пруда. Он начал что есть сил
Махать руками, бегло, как придется,
Вжимаясь в суть пространства. Как он пил

Не тольком ртом - всем телом - воздух честный,
Холодный, застывающий внутри,
Твердеющий бесценным изумрудом,
Дыханье отрицающий! В том чудном
Стремлении он вынес из двери
Сознания почти весь мир окрестный,
Мельчающий, куда ни посмотри,

Теряющий свое предназначенье.
Все образы разваливались: мать,
Стоящая у дома в темно-синей
Накидке, и травы рассветной иней,
Ручной волчонок, и седая прядь
На голове сестры, и в свежем сене
Косы расколотая рукоять.

Он ветра огневеющие руки
Держал в своих руках, и был он сам
Как ветер - сна и плоти сочетанье,
Движение, оставленное в тайне,
Ком духа, все растущий по часам,
Вбирающий в себя предметы, звуки,
Бросающий свой образ небесам,

Пульсирующий в каждой синей вене,
На кисти ветра стынущий клеймом,
Свергающий светила с пьедестала,
Творенье начинающий сначала,
Вздымающийся в первозданной пене,
Штурмующий планеты напролом.

Многообразье медленных движений,
Покой, себе не ведавший конца,
Сдвоились в центре спеющего сердца
И солнце распахнулось, словно дверца,
Едва не опалив его лица,
И свой возобновило бег олений
По выгнутости волчьего резца.

Он изогнулся, наполняясь ветром,
Как парус, сметший иго корабля,
Заласкан светом, отшлифован, бежев,
Он трепетал, весь горизонт заснежив
Клочками перьев, круглая земля
Его уже ждала в проеме светлом,
Подняв призывно руки-тополя.

Он губы, замалеванные небом,
Не мог сомкнуть, по жестким волосам
Струился воск и застывал сейчас же,
Ладони затекли, теперь он даже
Не мог закрыть глаза, он видел сам,
Как поднебесье покрывалось пеплом,
Как припадали облака к сосцам

Холмов - упругих, отогретых солнцем,
Краснеющих сквозь зелень мелких трав,
Как окуней пестреющая стая
Метнулась вкось, чешуйками блистая,
И как волчонок, мордочку задрав,
Стоял у входа в дом, а за оконцем
Сестра рубашки штопала рукав.

Всё так беспечно, быстро приближалось,
Так укрупнялось, пахло и цвело,
Что он не мог противиться былому,
Он полетел туда лишь - к детству, к дому.
Вот, разломившись, хрустнуло крыло,
Еще немного в небе подержалось
И стукнулось о землю тяжело.

Мертвый Циклоп

Все поле золотисто, и роса
Чиста, как в чистом небе голоса
Чистейших птиц, как ангелов дыханье,
Как чистота теряющих названье,
Когда оно не может удержать
Поток значений, как ладонь на ране,

Не держит кровь, что повернула вспять.
Седых небес торжественная стать
Всей синевою исчезает в белом,
Где звезды служат и душой, и телом
Земле и тем, кто дышит на земле,
Им становясь спасительным пределом.

И жаворонок, золото в золе,
Поющей точкой врезан в хрустале,
Ответствующем еле слышным звоном
Не здесь, но – там, под самым небосклоном,
И трав прямых едва заметен крен,
Как скорбь о поле, некогда зеленом.

Холмы тупых, недвижимых колен,
Развалины двух башен или стен,
Когда-то окружавших эти башни:
В их трещинах остался день вчерашний
И тень от плуга, брошенная вкось
По черным комьям пробужденной пашни.

Так всё, что позабылось и слилось
В одну струну, в одну тугую ось,
Как дождь на донце, выпитые нами
Мгновенья, обрастающие днями,
Не отпускает и волнует нас
Увядшими, как травы, голосами.

Лиловый, растекающийся глаз –
Воронка, пропускающая час
Последний, никого не будет следом:
Обернутый своим зеркальным пледом,
Зрачок так тверд, что белые лучи
Отскакивают в землю рикошетом.

Как дверь, когда потеряны ключи,
Не отпереть, не подойдут ничьи,
Глаз заперт. Только неба переливы
Видны на нем, и кажется, что живы
Ресницы, замыкающие шар,
Темнеющий, как мякоть спелой сливы.

Ладонь раскрылась, принимая в дар
ЛазÓревые кубок и отвар
С кипящей пеной облаков слоеных,
На самом дне – монеты звезд зажженных
Блестят, слегка мутнея на свету,
Как круглый рот рожаемого в стонах.

Так этот глаз вбирает высоту
Особую, ни эту и ни ту,
Что в нем дрожит неверным отраженьем:
Как ветер, заблудившийся в осеннем
Лесу, протрепетав, проходит сквозь
Смешенье веток с резким измененьем

Движения, в той высоте сошлось
Все то, что отгорело и сбылось,
Как музыка, проигранная бегло,
И так неузнаваемо поблекло,
Что в этой точке ты не отличишь
Звезды от камня, камня же от пепла.

Вокруг – ресниц колеблется камыш,
И шорох позолотою на тишь
Ложится, но осмыслено незнанье:
За сферой глаза в новом океане
Качаются суда, и стаи птиц
Летучее выкрапливают зданье,

И дождь на дне, и молнии зарниц –
Созвездия, попадавшие ниц –
Летят сюда, белесый проминая
Белок, покуда молния сквозная
Все эти сферы разом не прошьет,
Разламывая и соединяя

Трепещущие блики трех высот.
Но этот час, как пилигрим, пройдет
С толпой других, и поля позолота
Померкнет. Твое тело распростерто.
Как раковина, скручена ладонь.
Твой мак цветет. Твоя табличка стерта.
 

                        * * *

Этот вечер, не путай его ни с чем.
Поздний снег упадет на сукно,
И на терем возвышенных теорем
Ляжет белое полотно.

Может, ночь эта явлена лишь затем,
Чтобы знать, где у неба дно.

Мир твой вздох принимает, как речь реки
Или ветра летучий стих,
Если полдня упругие позвонки
Оставляют его в живых.

Если то, что зовут языком тоски,
Понимать как язык двоих.

Небеса наполняются волей слов,
Для которых тоска – ответ.
Ты – рука, отодвинувшая засов,
Чтобы хлынул нежданный свет.

Ты – разбитая вдребезги плоть часов,
Отломившая лед от лет.

Плоть твоя словно взвинченная спираль,
Прокрутившая боль до дна:
Так секунда, которой уже не жаль,
Изменяет все ритмы сна,

Если соком медвяным на эту даль
Протекает луны слюна.

Так пульсация бешеной высоты
Выворачивает сердца,
Легче будет в крови утопить цветы
Или сжечь их в огне лица.

На груди у меня проявляешься ты
Рваной раною от резца.

Так по мрамору сердца наотмашь бьют,
Прошибая глухой заслон,
Там была Ниобея и Федра, тут –
Опрокинутый Аполлон.

Ты – из белого камня торчащий прут,
Млечной вечности камертон.

Очевидность, увы, такова, что мы
Для того лишь пришли сюда,
Чтоб увидеть не стены своей тюрьмы
И не гордые города:

Мы как дети, узоров своей зимы
Не понявшие никогда.

На обугленных сучьях теперь цветы
Распускаются вкривь и вкось:
Солнце – мяч, отскочивший на пол-версты,
Наклоняет земную ось.

Ты - смешенье трагической суеты:
То, что сбудется и сбылось.
                                                                  © В.Некляев

Владислав Некляев ("Вланес") – поэт, переводчик. Родился в Астрахани.
Защитил докторскую диссертацию по теории поэтического перевода в
Квинслендском университете (Австралия). В диссертацию вошел полный перевод
сборника сонетов Данте Габриэля Россетти «Дом Жизни» (103 сонета).
Этот перевод с комментариями Некляева был опубликован в серии
«Литературные памятники» (М., Изд-во Наука; Ладомир, 2018г.)
Помимо своей оригинальной поэзии на русском и английском языках,  
в 2022 году закончил перевод всех трагедий Еврипида.
Трагедии «Ифигения в Авлиде» и «Медея» неоднократно ставились
на сценах российских театров. В настоящее время занимается переводом
«Метаморфоз» Овидия и пишет книгу о русском сонете.
Лауреат одной из высших литературных премий Австралии The Thomas Shapcott Poetry Prize
за собственный сборник англоязычной поэзии «Another Babylon».
Проживает в Австралии, г.Брисбен

НАЧАЛО                                                                                ПРОДОЛЖЕНИЕ                                                                                     ВОЗВРАТ