Луиш де Камоэнс, португальский поэт, крупнейший представитель литературы Возрождения в Португалии XVI века

                 Приношения Камоэнсу

* * *
Я чувствую тебя, как ты проходишь сквозь
хитросплетения пленительного тела,
и как, едва дойдя до своего предела,
дробишься, падаешь, чтоб снова началось

движение ко мне. Теперь ты дышишь врозь
с неведомой душой, которая дозрела
до заполнения тончайшего пробела,
где существо с тобою разошлось.

Пускай всё упадет, и тело, и душа,
пускай всё рушится, мой взор освобождая
для той единственной и емкой пустоты,

где смогут вновь взойти, без боли, не спеша
мои глаза к тебе, и синева густая
по векам потечет, и это будешь ты.

* * *
Ты надеваешь вновь шелка и кружева,
наносишь на лицо румяна и белила,
а губы ты всегда так густо подводила,
что не могли дышать ни вздохи, ни слова.

Ты так воплощена, что у меня едва
находится внутри какая-нибудь сила
войти в тебя душой, чтоб ты себя раскрыла
бесплотной искоркой во мраке вещества.

И всё же я тружусь, надеюсь, подбираю,
как зерна камушков, разбросанных по раю,
твой взгляд, и стыд, и стон, и хохот, и нытье,

и тяжек твой покров, и нагота бескрайна,
как и тоска моя, ведь знаю я, что тайна
тут есть лишь потому, что я ищу ее.

* * *
Костер уже сгорел, сгорел почти дотла.
Всё, что румянилось, и пело, и пылало,
осело в серебро и горсткой пепла стало,
небесной подпушью, отряхнутой с крыла.

Порой метнётся свет, как рдяная игла,
продребезжит огнем, занудно и устало,
и снова спрячется в бездушье, в покрывало,
в синь безразличия, где ни добра, ни зла…

Ты губы вытяни подобьем алых крыл,
и дунь на холм золы, дунь резко, что есть силы,
и вот, он вновь горит, и брызжет искрой ввысь!

Но этой вспышкою растратится весь пыл,
еще оставшийся у меркнущей могилы,
а дальше дуй-не дуй… Не надо. Отвернись.

* * *
Сегодня снова дождь, и лопнула заря,
едва набухшая на горизонте белом,
а горизонт во мне как будто делит мелом
один пустырь на два таких же пустыря.

И снова я молчу, с тобою говоря,
на языке моем, от боли огрубелом,
плодя проклятия, и чувствуя всем телом,
как ты мелка, низка, и как всё было зря.

Вот небо всем дождем на сердце мне легло,
но я хочу так жить, ведь, раздирая рану,
марая образ твой, я рядом, я с тобой.

И если не любовь, то пусть хотя бы зло
тебя живит во мне. Когда же я устану
и клясть, и обвинять, тогда и нам отбой.

* * *
Здесь вечен лишь распад, и эту нашу связь
скрепить, овеществить не тщился никогда я,
не прекратишься ты, внезапно покидая
и мужа, и детей, за сердце ухватясь,

и не умчишься прочь, когда за дверью грязь,
и дождь, и лунный свет, и лошадь ждет гнедая,
и просто не сгоришь, когда огонь, прядая,
соединит свечу с постелью. Но, струясь

янтарной ниточкой сквозь тесное стекло,
в преображении ты длишься постоянном,
и, вечно уходя, отталкиваешь вдаль

тот миг разъятия, в каком не тяжело
одним лишь ангелам и смертоносным ранам,
и сердце ширится, как лопнувший хрусталь.

* * *
Когда, при армиях, сойдутся два царя
решать войну и мир, велят они двум слугам
переводить их речь, беседуя друг с другом
на расстоянии, с двух граней пустыря.

И слуги бегают, поспешно говоря
то, что им велено, с заносчивым испугом,
и некий тонкий смысл теряют с каждым кругом,
пытаясь примирить два чуждых словаря.

Так наши две души, ломая речью речь
и силясь овладеть безумным расстояньем,
нас разлучающим, сжигают смысл дотла,

но хочешь ты любовь до ясности дожечь,
в противном случае ты просто бы молчаньем
мне возвратила то, что словом отняла.

Новый Камоэнс. Имитация подстрочника

Я знаю, что ты - всего лишь плоть и кость,
что багряная кровь истекает из твоего сердца
и возвращается мутной, пытаясь осветить
миллиард мелких сгустков темноты.

Я знаю, что ты увядаешь и рассыпаешься,
чем незаметнее, тем горше,
что твои волосы разменивают золото
на простой, падающий в цене никель.

И все же есть что-то во мне,
что воспринимает твои запахи и горечь
тенью какого-то негасимого светила,

или почвой, еще более тучной благодаря тлению,
куда нездешнее солнце пускает корни,
возгораясь тем ярче, чем больше ты стареешь.

                                                          © В.Некляев

НАЧАЛО                                     НАЗАД                                  ВОЗВРАТ

                
                            1923-2016

Ив Боннфуа, французский поэт , искусствовед и переводчик

* * *
Ты – невозможный снег, схождение на нет,
ребенка хлипкий шаг на поле полуталом,
твои глаза полны намереньем, началом,
а пальцы теребят еще незрелый свет.

Душа твоя как ветвь, где грузно зреет речь
и сыплется в траву жемчужными плодами,
пока молочный сок струится между нами,
спеша, как перламутр, над этой бездной лечь.

Но ты во мне живешь и бисером зари,
подобранным с холмов янтарною пчелою,
и ломтиком луны, той горечью незлою,
которая, как сон, ломается внутри.

Ручей течет на луг, и зеленеет с ним,
давая сну ожить в его блужданьях дальних,
где ливень лепестков с изящных крон миндальных
сгущается, как снег давно забытых зим.

Четыре вариации на тексты Ива Боннфуа
И пол был мраморным, и комната была
темна, и ты вошла, еще мечтой богата,
как тихая вода, теперь вдвойне светла
созвучьями свечей и дальнего заката.

И золото лилось на безразличный кряж,
и звук твоих шагов умолк во влажном зное.
Я говорю тебе: так смеркнется мираж,
и празднество сердец, и пламя затяжное.

* * *
На мостовой горит январская лампада,
не всем нам светит смерть, я с этим и не спорю.
Я слышал вдалеке, в тенистой вязи сада,
шуршанье вечера, спускавшегося к морю.

Во мне окутаны мерцанием нерезким
предвечные глаза, навек неугасимы.
Давай уже пойдем к едва заметным фрескам,
пока их не совсем засеребрили зимы.

* * *
Твое плечо – рассвет, и помнит он один,
как ночь моя была разорвана, раздета,
всю пену горькую непойманных картин
и горделивый пыл непрожитого лета.

А тело – это свод, где дышит хрупкий час,
даль света, нашу тень признавшая закатом,
пускай же длится путь, искрящийся для нас
ручьем из наших снов, и дерзким, и крылатым.

В шептании листвы налита тишиной
иная маска сна, с закрытыми глазами.
Я слышу, там журчит и ручеек иной,
теряясь и таясь, как вечность между нами.

* * *
Мутнеет голова, когда идет зима,
ты беглый каторжник, растаявший в озоне,
пернатая стрела вдруг падает сама
и ранит от лица отъятые ладони.

Мы вновь бы родились, но слишком нелегки
студеные глотки для нашей мысли тленной,
из томных губ твоих смерть вяжет узелки,
затягивая брешь в разорванной вселенной.

* * * авччеп
Пустыней назову твой обветшалый дом,
твой голос полночью, твое лицо лишеньем.
Когда ты отгоришь под куполом осенним,
я назову ничем и молнию, и гром.

Ты в смерть отправилась, как в милую страну,
куда я сам иду путем уже неранним,
в разлуке с памятью, и телом, и желаньем,
и я через тебя, как враг, перешагну.

Я назову тебя, наверное, войной
и волю дам тебе, но с шаткою основой,
в ладонях у меня твой лик, уже свинцовый,
а в сердце брызжет свет, жестокий и земной.

* * *
Я знал, что ты земля, и с губ твоих я пил
фонтаны горькие, извивы безучастья,
была ты тишиной, когда полдневный пыл
и плитку, и мой дух докаливал до счастья.

Про мирт я говорил, и до заката мы
твои движенья жгли, как дерево, пока я
изваивал твои вестальные холмы,
ультрамарин волос руками размыкая.

Все лето от жары не сохли наши сны,
ржавели голоса, как цепи из металла,
и утлая постель по краешку волны
прокрадывалась вверх и бездну настигала.

* * *
Был голос простоты и горделив, и редок.
Не шли мы никуда, нас не было на свете,
лишь тень влюблялась в тень, и между терпких веток сгущалась тишина которое столетье…

Я сделал сном тебя и разомкнул объятья,
и вечер отошел в надрыве одиноком,
и расступился сад, где ночь, уже без платья,
оглядывала нас густым, землистым оком.

Тогда я замолчал, скорбеть уже не вправе,
и накипь времени с души моей слетела,
и так хотелось ей напиться звездной плави,
чтоб снова умереть, не покидая тела.

* * * ормрп
Не унимался жар. Вокруг звезды дневной
сновало столько солнц, янтарных от накала,
что ночь с усилием в руке своей держала
все эти бусины, их бешенство и зной.

И слушала звезда, и всё шептались мы,
скрепляя рыхлый мрак своими голосами,
пока наш лучший день ворочался под нами,
как раненый корабль, глотнувший жгучей тьмы.

* * *
Теперь у нас в глазах мерцает разный свет,
все разное у нас, и лица, и ладони.
Белеет кипарис в изысканном наклоне
к танцующим телам, которых больше нет.

Изобретенный бог откроет нам свой дом,
залитый красками уже горчащей дали,
где души тенькают в сиреневом бокале,
ограждены от нас тускнеющим стеклом.

Ты с ветки прошлого меня, как плод, сорви,
сомни меня в руке. Я не издам ни стона,
лишь мякоть слов моих забрезжит отрешенно,
темнея на ветру без кожицы любви.

                                                      © В.Некляев