* * *
Начало мая. Пруд и роща
в вечерней дымке пикников.
Что может быть светлей и проще
легко бегущих облаков?

Жить кратко, ветрено, летуче!
С земли невидимые, тучи
летят и все-то видят с круч:
здесь всё минутно, всё минуче,
и только ветер неминуч.

Земля пуста еще - и просит
дождя и солнца, и сохи.
Но стороною нас проносит -
свои бормочущи стихи.

И жизнь, как музыка, стихает
в уже неведомой дали…
И наше семя иссыхает,
не долетая до земли.

                            * * *
Что нужно больше? - Вечер тих и прян,
расслаблен, словно женщина в истоме.
Листва еще сочна, мясист бурьян,
и до утра не гаснет лампа в доме,
ложась крестом на влажный шелк полян.

Что нужно больше - если больше нет
покоя теплых волн и кастаньет
сверчков, цикад, кузнечиков? - Не знаю…
Зачем ищу в самом себе ответ
и, отыскав едва, опять теряю?..

А вечер прян и пьян, и легок - как
вино в моем бокале
неотпитом,
как женщина,
как жизнь - за шагом шаг
по теплым отступающая плитам.

         Ночь

Послезакатье синяком
светилось в летнем небе душном.
Луна колючкою верблюжьей
катилась, послана пинком
того, кто засветил синяк
и пах так благостно в сенях
сухой травой и теплым воском.
И цвел июль от звездных блях,
и голубел саман известкой,
как старец, камень - жилист, сед
и за день до костей прогрет -
еще дышал и помнил солнце
из позапрошлых юных лет…

Проснулись птицы. Жизнь - на донце.
И ал, мучителен рассвет,
как харакири у японца.

     Лосиный остров

В платочках черных богомолки
склонились над водою ниц,
и месяц освещает елки,
как поводырь среди слепиц.

Я проведу тебя от пруда
меж тополей как между строк.
И будет ветерок-остуда
касаться губ твоих и щек,

и будет лист цепляться клейкий,
пятная соком молодым,
по брошенной узкоколейке
когда мы к дому побежим!

И пусть кричат в болотах птицы,
и лось трубит, и мгла клубится
над зыбью топей торфяных -
он опоздал!..
Мы за границей
его владений водяных!

И ты, лишь тронет лоб подушку,
забудешь все… - пока в плечо
не поцелуем и в макушку
я или солнце горячо.

                           * * *
Откроешь балкон - и сверчки засверчат,
внизу, торопясь, каблучки застучат,
машина отъедет, и псина
лениво подаст голосину.

И мышкой завозится дождик в сосне,
и женщина бок переменит во сне -
как платье, мужчину, прическу,
как столбик оплывшего воска.      

                    * * *
Темнеет. И краски намокли,
набухли, поплыли в бока.
Вечернее солнце моноклем
скользнуло в карман сюртука

елового, цвета муара.
Дневные сомненья - взашей!
Моя близорукость - подарок,
чтоб видеть причину вещей.

И эти суровые ели,
нависшие над головой,
не ели на самом-то деле -
хозяин в дохе снеговой!

А звезды - евонные псины
по синим лугам разбрелись,
и с ветки на ветку в Лосиный
крадется не месяц, а рысь:

зрачок узкоглазого орка,
следящий сквозь облачный дым…
Лишь тот, у кого дальнозоркость,
уйдет от него невредим,

не видя, как на спину прянет
неслышно когтистый стилет,
и в рану в нагрудном кармане
ударит, пульсируя, свет.                              

           Август
1.
В душных ночных разговорах,
в ссорах и шорохах трав
август сгорает, как порох,
и рассыпается в прах.

Это ль не сила привычки -
слушать, не тратя души?
Как обгоревшие спички,
тлеют твои миражи.

Тлеют и ядом сражают...
А на рассвете дубы,
нас окружив, обнажают
пальцы кривые судьбы.

2.
Филин испуганно ахнет,
прянет в заброшенный дом...
В воздухе осенью пахнет,
пахнет уже сентябрём.

Пятна проталинок света
и уходящие в тьму
лики и оклики лета
я, как спасенье, приму.

Это - вне нас и над нами,
это над нами и вне:
женщине - новое пламя
нежности к сильной спине,
посох и новое знамя
вместо сожженного - мне.

            Дачное

Еще коричневы деревья,
земля черна, и в холодке
от прошлогоднего варенья
еще три банки в погребке.

А в парнике уже - на зависть
соседям - появилась завязь,
и жук шурует по руке,
как первый катер по реке!

Еще затапливают печки,
и на веранде поутру
ознобом схватывает плечи…
Наш дом - на северном ветру.

Но ты уже пальто сменила
на кофту с шелковым платком.
Все будет: вишня и малина,
крыжовник с розовым вьюнком

и утекающее время -
из таза медленной струей
в двенадцать баночек варенья,
на каждый месяц по одной.

                  * * *
Пахнет черемуха новостью
о приближении дней
зябких, как осенью в поезде
на перегоне дождей.

Листья наотмашь в агонии
по ветру хлещут в лесу -
женщина словно ладонями
мокрыми бьёт по лицу

                                                                                      
НАЧАЛО                                                                                               

и, обессилев, ломается...
Или - бессонница гнёт?
А просыпается - кается,
любит и ласково льнёт.

Зайчиком прыгнет оранжевым
на руки солнечный свет.
Раньше бы. Раньше бы. Раньше бы...
Да и черемухи нет.

                  * * *
На берегу реки осенней
песок и галька…
Треснет сук -
и воздух влажный, воздух серый,
в себя впитав, погасит звук.

Я наберу сырые прутья,
с десятой спички подожгу…
Мои пути и перепутья
сошлись на этом берегу!

Еще три дня - и снега хлопья
на реку черную падут,
и дрогнут дерева, что копья,
и, впившись в берега, замрут…

                  * * *
Нам надо зиму переждать -
ночами глядючи в окошко,
как нас выслеживает кошка,
крадясь по яблоням в саду,
и ощущать, как благодать,
поленьев треск и чая терпкость,
и нашей жизни тонкостенность -
горячей чашечки во льду.

На вьюгой выжженном плато
среди кустов заиндевелых
оставил кто ее? На белом
она - чуть больше, чем ничто.

С ничто - какой тут спрос и прок?
Ее дыхания парок
слабеет… Снег - гусиной кожей,
и гаснет в печке уголек,
и март, как свет зари, далек
и месяц на ветвях залег,
чтоб мягко, рысью осторожной
под утро прыгнуть на порог…

                       * * *
Чай остыл, и фланелька не греет,
и душа-бесприданница - прочь...
Еле теплится жизнь-батарея,
и сиренево небо апреля,
и шагренева ночь,

и глухие шаги по брусчатке
затухают и меркнут вдали,
как на грунте цветы - на сетчатке
прорастают картины Дали:

море дыбится, сыплются горы,
город зыбится, туча горит…
И какой-то неведомый голос,
как за стенкой, во мне говорит.

              * * *
Вызвездило пыльцой
черный колодец неба.
Год молодой овцой
тихо бредет по снегу…

Копны домов белы,
в форточки дышат… Утром
наших миров углы
выбелит свежим грунтом.

Дальние поезда,
вымершие селенья...
Нам возвестит звезда
радость и боль рожденья.

Наши миры лежат
снова - чисты и вечны...
В юном снегу дрожат
лунки следов овечьих.

                  * * *
Погода испортилась... Муза
покинула старый отель,
луна распласталась медузой
и бьется о пенную мель.

Как ветрено и одиноко...
Однако нисколько не жаль,
что дует не теплый сирокко,
а меланхоличный мистраль.

Однако, ни капли не грустно,
что будет свистать до зари,
что так неуютно и пусто
снаружи меня и внутри.     

                 * * *
В эти ночи все небо в огне.
Светом дом осенён,
и мучительно долго в окне
зелено и синё.

Штиль в деревьях. Будильник на семь.
Мне заснуть бы успеть...
В эти ночи короткие темь
долгожданна, как смерть,

как рассвет на погасших столбах,
как, чуть хрипло: «Алло?»,
как дыханье твое на губах -
холодок и тепло.                                                  

                 Камские каникулы

1.
Плескаться в протоке, согретой июлем и сном,
с ленцою водить по тускнеющей бронзой коленке
и править на запад неструганым грубым веслом,
на запах парной молока и вареньевой пенки...

И будет теченье на ржавую баржу нести,
но станет рука продолжением страха и воли
и, только уткнувшись в песок, обнаружит в горсти
горячую клейкую жижицу лопнувшей боли.

А церковь, которая с речки казалась: маяк,
потушеннный в прошлую ночь разыгравшимся штормом, -
закрыла все небо... И каждый испуганный шаг,
как вздох, отдается в невидимом куполе черном.

И чудится: вот он, покой, и тебя занесло
туда, где ты нужен, при этом не должен ни цента,
и ястреб над домом - великое самое зло,
и всё впереди, и тобою не правит весло,
и гладят и ластятся теплые волны плаценты.

2.
Текло полнеба по реке
и утекало в направленьи
известном тем, что, к сожаленью,
о нем не знали в городке.

А через реку по мосту
стучал состав легко и споро
без остановки (он ведь - скорый)
то из Москвы, то на Москву.

И мальчик, сидя под мостом
таким же мошкариным летом,
воображал себя поэтом,
безвестно сгинувшим притом.     

                    * * *
Земля тепла, и небо звёздно,
и холодит весенний воздух,
улыбкой по губам скользя...
И ничего еще не поздно,
хоть мнится: поздно и нельзя.

Так чудно чувствовать, так странно,
как вытекает жизнь из раны,
как с нею убывает боль...
И, наконец, уже не рано:
беззвучно плача, быть собой.                        

                   * * *
Стихи приходят невзначай
и остаются ненароком.
Давно остыл вечерний чай,
уже рассвет скребет по окнам...

Стихи проходят, как печаль
по светлой женщине ушедшей,
разлившей солнце по плечам...
По самой преданной из женщин.

                        * * *
И грудь ласкать ладонью твердой
на белой простыне нагой,
и обладать вот этой гордой
и слишком,
слишком дорогой -

дороже записных старлеток,
бесценней золота мехов,
перстней и прочих бранзулеток
и ненаписанных стихов.

И этой мукою всезнанья
томить себя…
И тем больней -
чем безнадежней и желанней,
чем беспощадней - тем нежней.

                                              ©Г.Бардодым

                                                                                                 ПРОДОЛЖЕНИЕ                                                                           ВОЗВРАТ