* * * 
Затопило косу с островами,
как простую истину словами -
полою бурливою водой.
Тянет тиной, горькими кострами,
прошлогодней бурой лебедой.

Теплоход на Астрахань... Деревня
в кипеже зеленого шитья -
то мои усталые деревья
молодятся, по ветру шумя.

Что бы им уплыть? -
Да что-то давит,
что-то держит из последних сил.
Грязной простыней вода спадает:
корни подгнивающие, ил,

комары, болотистые броды,
солнце в склянках зло и зелено…
И плывут, как боги, теплоходы,
краем тоги
задевая дно.         

                  * * *
От ветра зябла и дрожала
и, наготой своей светясь,
по лугу влажному бежала,
как лань, по облакам неслась…
А в спину - холодом дышало,
а в спину взгляд - стальное жало,
и слуги Тьмы, и Черный Князь!

Она же - к свету! к свету! к свету!
Но княжих Гончих Псов со следу
не сбить.
И ладит лук Стрелец,
натягивает…
Всё.
Конец.

Из-за холмов в златом и алом
выходит Он!
Оборвалась
вдруг тетива,
и Тьма - пропала,
и отступил под землю Князь.

Целя, на раны лилось масло…
Вздохнув раз восемь или семь,
в Его объятьях гасла, гасла…
И вот - растаяла совсем.       

                     * * *
Все отсырело: небо, и земля,
и в форточку услышанная нота,
и вязаная шапочка твоя,
кусты акаций и листы блокнота.

Что остается? - Зонтик отряхнуть
и мокрый плащ, который между нами,
томительно и медленно стянуть
и тронуть медных кос сырое пламя...

Дождь, как портье, разбудит поутру...
Спит женщина, поджав коленки.
Пусто
и холодно...
И кошкой по нутру
скребет предчувствье, но еще не чувство.

И как тут быть? - Заезженный винил
включить, а чтобы дождик не залил -
налить в стакан смирительную влагу
и, не февраль хотя, достать чернил
и, как в жилетку, плакаться в бумагу.  

                  * * *
Петлять, запутывать следы,
менять привычные маршруты
и уходить за полминуты
до наступленья пустоты.

Себя проснуться заставлять,
и смысл отыскивать в приметах,
и мир случайный заставлять
нагромождением предметов.

                                      * * *
В октябре облетают деревья, и обнажается суть.
Так обнажается женщина в осенней квартире, на ночь одолженной.
Брошенный шарфик, перчатки и сумочка отмечают в гостиную путь,
и тело зябко светится в полутьме, как березовый ствол под моросящим дождиком…

В октябре облетают деревья, и обнажается суть.
Роща навылет простреливается взглядом.
Из моего окна видно, как облака текут
творожные -
из ниоткуда текут в никуда, из пустого в порожнее…

В октябре облетают деревья, и обнажается суть.
И листья ловят парусом ветер и покидают свои перелески,
и те, которые меня повсюду пасут,
теряются и столбенеют, дергая за бесполезные лески.

А мне, не стиснутому размером, рифмой не связанному и не обязанному тебе и судьбе,
в голом лесу шагается и живется проще…
Я стою у окна и смотрю в спину себе,
дышащему свободно и уходящему через рощу.

                * * *
Меня тополя обманули:
пропели на майском ветру,
холодные капли стряхнули -
и желтыми стали к утру.

О, желтое утро субботы!
Не надо спешить никуда,
колоться пустою заботой
и новые брать города.

А надо: по горьким аллеям,
вдыхая дымок от листвы
и, молодость словно, жалея
весну на границе Москвы...

                          * * *
Хрустит под ногою весенняя лужа.
Твой голос смеется, мой голос простужен.
Я отдал бы всё, если б только я мог
разбить между нами наросший ледок!

Мой голос простужен, твой голос смеётся.
Мне нужное слово никак не даётся!
Морозно - а праздник, снежок - а весна…
Играет и дразнит заколка-блесна!

Свищу равнодушно, и свист мой - сипящий.
Мотивчик фальшивый, а март - настоящий!
Твой голос - звенящий, мой - нежен и груб,
внезапно летящий с обветренных губ…               

                * * *
А я летел, раскинув руки,
над свежей ряскою полей
в моей мучительной разлуке
с любимой женщиной моей.

И тень - моя ли тень? - скользила
по твоему лицу слезой,
и темь на западе грозила
концом ли?
первою грозой?..

Толчок!
Как твой прием неистов,
как нежен губ твоих наждак!
Из-под колес точильных - искры,
и гул турбин сменяет писком
приборов.
Ты - сейчас и близко,
в потекшей туши и дождях…

Родная, милая!.. -
нелепо,
смешно и безрассудно враз -
мое нелюбящая небо,
объединяющее нас.
    (В самолете)

                * * *
Как месяц март - твои глаза.
Они - как тающие льдинки,
они как раз посерединке:
налево - вьюга,
там - гроза...

А волосы твои - апрель,
и гребня лёгкое касанье -
как будто в струях Алазани
играет скользкая форель.

Твои веснушки - это май.
Как первоклассницы девчонки,
они мигают из-под чёлки,
дразня задорно: ну, поймай!

Но слепнет твой стоокий Аргус,
всё реже я в его сетях...
Твоя походка - плавный август,
перетекающий в сентябрь.  

НАЧАЛО                                                             

                         * * *
Мы будем жить долго и вместе умрем
спокойным, как снег, январем.
И звезды, которые мучили нас,
погаснут на раз,

и ветры, которые дули
и лица крупчаткой секли,
затихнут, как пчелы, уснувшие в улье,
как пули в пыли.

И солнце все выше, и окна на юг!
Но хрустнет ошторенный хрупкий уют,
как старая дрянь-кофемолка…
Мы будем жить долго. А коль не дадут -
хотя бы недолго…

                 * * *
"Прощай!" ещё не сказано,
не пущено пращей.
Ты мне ещё обязана,
а я - тебе ещё...

И это созерцание
любимого лица -
ещё не истязание,
не пытка без конца,

и фото не порезаны,
и холоден висок,
и фразами, как фрезами,
не взорван кровоток...

Но в ночь на воскресение
притихший лунный сад
мерцает - как спасение
от будущих утрат.

                * * *
Когда уходит женщина,
хлопают двери,
рушатся полки,
сбегаются соседи...

Когда она уходит,
в холодильнике внезапно заканчивается еда,
а галстуки перестают завязываться...

Лишь зеркало в машине смотрит куда следует.

                    * * *
А счастье всё же было, было!
На лужицах оно рябило,
сквозило майским ветерком.
Оно в окошко ставней било,
когда в трубе низовка выла,
а я писал стихи о том,
как я несчастлив... Счастье было!

Оно со мной играло в жмурки,
прикидываясь не собой.
И, обманувшись, кофе в турке
я жёг и жёг очередной.

Оно молчком сидело в кресле,
оно сверчком скрипело, если
садилось солнце за холмы,
оно металось светом свечки
и умирало с жаром печки,
шепча беззвучно: "Мы..."
Из тьмы

часы смотрели. Счастье было.
А я сидел и пил вино
и не жалел, что уходило
неслышной поступью оно.

                   * * *
От глаз уставших красноты
и от всеобщей грустноты,
и от хулы и зла
меня не раз спасала ты, -
но так и не спасла.

И я в палящий пылью зной
и в ветер слякотный сквозной
тебя спасал не раз,
и заслонял от бед спиной, -
но все равно не спас...

Так, неспасенные, вдвоем
мы обживаем этот дом,
в любови боль тая, -
ты на плече моем виском,
я - ускользающий песком
сквозь пальцы бытия.      

                         *  *  *
Когда земля под нами провернется -
коварный шар под старым циркачом,
и солнце, как прожектор, разорвется,
горячим осыпая сургучом, -

потянет вдруг махрою из курилки…
И, не содрав свой шутоватый грим,
мы упадем в несвежие опилки
щекой небритой, лбом непробивным.

Нам будут хлопать, сидя на диване.
Но пауза затянется…
Опять
нас будут тормошить.
А мы - не встанем,
не отзовемся, хоть и будут звать.

Пусть блюдца бьются, плачутся валторны,
сменяются в партерах господа -
а номер наш не выпадет повторно,
и мы не повторимся никогда.

                       * * *
                         "А можно жить на хлебе и воде..."
                                                    Лал Балу
А можно жить на хлебе и воде...
На черном небе соляные звезды
белеют, равнодушные к тщете
и к нищете,
и шепчут: "Happy birthday!"

И накрошить из ершиков ухи,
черпнув в ручье погнутой медной кружкой,
и в наволочку складывать стихи,
что служат и растопкой, и подушкой,

и чувствовать, как чудо, благодать...
И внука своего, как раньше - сына,
что дом тот - нарисован, убеждать,
а сладости и мяч - из пластилина.

                          * * *
Над прудом солнце. Тает снег. Ручьи
бегут с горы, как звонкие трамваи.
Ты на подножку на ходу вскочи -
а там уж я тебя не потеряю,

не выпущу испуганной руки!
Разбрызгивая лужи и звонки,
летит трамвай - весенний сумасшедший! -
и ловит на призывные манки
чирикающих воробьев и женщин.

Но, женщина, ты у меня - одна,
как этот лист тетрадный, путь Господний
и плачущая от обид страна,
измазанная тушью прошлогодней.

                       * * *
Люби меня и через годы помни
той памятью, которая, как пони,
бредет по кругу, публику возя:
и ноша гнёт, и не идти - нельзя...

Храни меня, как старую манишку
немодную - на самом дне в шкафу,
как некогда прочитанную книжку,
скользнувшую случайно за софу.

А если пони вдруг собьется с круга,
то, в общем, не изменится ничто:
ну, надоест еще одна подруга
да из-под окон съедет шапито,

и тряпкой станет, наконец, манишка,
а книжка - просто горсточкой трухи,
будь это хоть распухшая сберкнижка,
хоть в восемь строк вошедшие стихи.

                   
                                                ©Г.Бардодым   

                                                                                                                 НАЗАД                                                                                     ВОЗВРАТ