Уистен Хью Оден

                1907-1973

         О, что это за шум ?

О, что это за шум, взгремевший, содрогая,
во всей долине ? Что там за раскаты ?
То в алом облаченье, дорогая,
идут солдаты.

О, что это за свет, сверкающий, пугая,
такой, как разгоревшийся очаг ?
То солнце блещет, на оружии, сверкая,
когда они чеканят шаг.

Что делают, окрестность оглашая,
в рассвете каждого начавшегося дня ?
У них идут маневры, дорогая,
предупредительная грозная возня.

Зачем сошли с пути, пренебрегая.
Устроили какой-то резкий крен ?
Возможно по приказу, дорогая.
И ты напрасно не встаешь с колен.

Навряд ли встали, к эскулапам прибегая,
желая подлечить своих людей.
Никто пока не ранен, дорогая,
и не успели покалечить лошадей.

И не священник стал им нужен, полагаю,
хотя им храм попался на пути.
В него не постучались, дорогая.
Не вздумали под сень его войти.

И фермер ни при чем, чья ферма возле гая.
Тот хитрый фермер, страж своей земли.
Нет, мимо этой фермы, дорогая,
вояки быстренько прошли...

"Куда же ты идешь? Останься, не сбегая !
Ужели клятва, что ты дал мне - святотатство?"
"Нет, честен был в любви я, дорогая !
Но я не волен. Не могу остаться".

Зарок нарушен и распахнуты ворота.
Немыслимы свобода и возврат.
В тяжелых сапогах идут за ротой рота.
И грустные глаза в отчаянье горят.

Ночная Почта
(Комментарий к фильму о Главной Почтовой Конторе)

1
Это ночная почта - международного рода,
что доставляет чеки, все вести да переводы,

и письма для имущих, и письма для бедняг, -
любым девицам, и в любой универмаг.

Она гористою дорогой в Беатток,
осилив каждый склон, доставит почту в срок.

Машина, расчихавшись, быстро мчится
меж валунов, болот и зарослей пушицы,

и мили гложет, дыма напускав,
среди густых согнутых ветром трав.

И птицы, головы просунув меж ветвей,
дивятся, видя бесшабашных почтарей.

Овчарки, позабыв обычный свой кураж,
во снах смиряют весь ажиотаж.

На ферме спят. Нигде не видно люда,
и лишь окошках сотрясается посуда.

2
Но вот настал рассвет, и кончился подъем.
И Почта подъезжает к Глазго.
А там буксиры на воде, и там большие краны.
На суше кузницы и печи. Стоят громадные машины
по всей на равнине - вроде шахматных фигур.
И вся Шотландия с утра ждет почту -
в долинах между гор и зеленеющих озер.
Народ здесь жаждет писем и вестей.

3
То письма от хиппи и панков, то письма из банков,
письма девиц и юнцов, и письма для дедов и вдов.
Объявления и приглашения.
То выгодные предложения,
и чувственные объяснения.
Признания и сомнения,
да сплетни и обвинения.
Обильные новости и отчеты
про денежные обороты.
И с летних курортов большие фото.
Да шаржи на всяких смешных людей -
от братьев, от тетушек и дядей.
Письма к шотландцам с французского юга,
где приходилось иному и туго
в разных гористых и влажных местах...
Всё это на разноцветных листах.
Розовый, белый, лиловый размах.
Скука и поиск на что опереться.
Горестный смех. Излияния сердца.
Много ошибок, любые листки,
что - на машинке, а что от руки.

4
Утро. И тысячи граждан всё спят.
Видят во сне всевозможных чудовищ.
Только в Крэнстоне, не то в Кроуфорде
кто-то за чаем сидит пред джазбандом.
Перед работою спят еще в Глазго,
Спит благолепно еще Эдинбург,
да и, весь каменный, спит Абердин.
Там продолжаются тихие сны.
Скоро проснутся с надеждой на письма.
Все с учащением ждущих сердец
Вскоре услышат сигнал почтальона.
Кто ж может вынести чувство забытости?

Осенняя Песня

Чем листопад сильнее станет,
тем и букет скорей завянет,
но выход есть - он очень прост -
почаще навещать погост.

Соседский шопот - не помеха.
Дань доброй памяти - утеха.
Озябнешь, потрудясь без лени -
согреешь руки о колени.

Родные спят в своих гробах.
Священный долг - почтить их прах.
Так потрудись и прояви
в своей заботе жар любви.

Лес обнажился. У троллей - беда.
Там от нехваток меж ними вражда.
Ни ангелочка меж голых ветвей,
и не поет уже там соловей.

А в отдалении горы стоят -
дивные горы великих утрат.
Льется с них чистый кристальный поток:
манит любого напиться в свой срок.

Музей
(Музей Изящных Искусств)

У старых мастеров проверен каждый жеcт.
Страдания изображали верно.
Они всё рисовали человечно:
как кто открыл окно, как движется, и как он ест.

Так будь там старики в благоговейном ожиданье
желанного cвятого Рождества,
должно быть рядом развеселое катанье
детишек на коньках в честь торжества.

Они обычно в памяти держали,
что для мученья тоже нужен уголок -
какой-нибудь загаженный лесок,
где псы резвятся без печали,
а лошадь палача у дуба чешет бок.

В "Икаре" Брёйгеля никто не внял на слух,
как всадник яркий прянул в волны и потух,
лишь только пахарь не был вовсе глух,
но что случилось он не разгадал.
Пропало что-то в зелени волны.
Проплыл кораблик из неведомой страны.
Небесный юноша, как звездочка потух.
Угас в пучине, как загашенный фиал.
 

Ад

Ад - это то, что ни здесь и ни там.
Ад размещен по любым местам,
при том таким, что вовсе не по нам.

Очень сложно мечтать о потомках.
Трудно помнить века, что в потемках.
Мы - в границах, не слишком емких.

Жизнь порой - это адская доля.
Мы горды, выживая в неволе.
Мы привычны к чудовищной боли.

В нашей жизни мы явно мудрей обезьян.
Мы без Дарвина видим в ней каждый изъян.
Нам ума прибавляют Талмуд и Коран.

Но с излишним упрямством ручаться не надо.
Жить вне Ада - конечно, отрада,
но напрасно твердить об отсутствии Ада.

Наша гордость - не высший амвон для упорства.
Наша мудрость - не сказочный храм чудотворства.
Ад кому-то потребен, чтоб гнать непокорство.

Когда мы будем беззаботны и незрячи,
когда уступим рыцарям удачи,
придется кровь пролить - увы, не только плача.

Когда в правители взберется злой палач,
тогда напрасен станет жалкий плач.
И, если рухнет под ногами наша твердь,
так станет некому в конце концов идти на смерть.
 

Калипсо

Смелей, шофер! Смотри: во всей красе
под солнцем всё Спрингфильдское шоссе.

Лети, чтоб нас ничто не задержало
до главного Нью-Йоркского вокзала.

Там, верно, уж томится в ожиданье,
Любимый мой, назначивший свиданье.

А если вдруг его не будет там,
польются слезы по моим щекам.

Лишь он - моя награда и блаженство:
вершина доброты и совершенства.

А скажет о любви, мне руку гладя, -
как не мечтать мне о такой отраде?

Леса живут - волнуют увлекая.
И там своя любовь. Моя ж - людская.

В другом автό - богач, толстяк - он старый,
взамен любви он дружится с сигарой.

Будь хоть сановник, будь прелат -
припудрив нос, не брошу взгляд.

Привяжутся - напрасен будет труд:
церковник и магнат не увлекут.

Леди на перекрестке

Ты зря там встала с грустью и в слезах,
в надежде встретить милого, девица!
Он мчит со сворой борзых, мечет прах,
и ястреб у него на рукавице.

Утихомирь пичуг, гони их прочь,
раз cвищут - не дают тебе покоя.
Моли светило, чтоб настала ночь,
стараясь справиться с тоскою,

Где было очень скверное вчера,
и жизнь текла без радости и счастья,
и дальше будут дикие ветра!
Лишь мучат неоправданные страсти.

Но не сдавайся: мчись на шум
безмерной непроглядной глуби.
Хоть океан бездонен и угрюм
не отступай, пригубя!

Терпи и силы не жалей!
Где даже не проблещет лучик,
среди погибших кораблей
сумей сыскать заветный ключик.

Край cвета будет впереди.
С ужасной стражей будь любезна.
Прогнивший мостик перейди,
и пусть не остановит бездна.

Увидишь там покинутый дворец.
Не вздумай будто ты там ни при чем.
Взойди в одно из мраморных крылец
и дверь открой отысканным ключом.

Войди в умолкший бальный зал.
Не опасайся, время зря губя!
Сдуй пыль и паутину там с зеркал -
увидишь в отражении cебя!

Пошарь потщательней рукою по стене.
Отыщешь под обоями поживу:
нож поострей! Такие все - в цене!
Себя себя бей в сердце, если было лживо.

Модель

На деле чтенье по руке, по почерку, по лицам -
как перевод - почти искусство.
И некий джентльмен, охотник до девиц,
предложит школьнице вдвоем повеселиться,
авось та из корысти согласится?
Но в даме cтарше строже были б чувства.

Бине и Роршах не нужны. Всё б понял и глупец.
Ведь ясно, ежели жива-здорова,
когда пошел уже восьмой десяток лет,
малейший стресс нарушит все основы
и не нужны ей треволненья снова.
Вслед новым горестям придет ее конец.

Пусть прежде пили б ром из туфелек ее,
была ль наставницею, полной пыла,
вела ли богомольное житье,
страдала ль замужем, не то теряла сына? -
Теперь по сути дела всё едино.
Давно уж всё перенесла, всё позабыла и простила.

Дерзай художник, и рисуй ее в любых местах,
хоть в рисовых полях, не то в трущобе,
при светлых или мутных небесах,
в зеленом плюше, у стены кирпичной -
рисунок будет гармоничный,
как дань почтенья несгибаемой особе.

Благодарность

Я с детства счел, что лес
да луг под вереском - священны,
а люди - простоватей и скверней.

Занявшись сочинением стихов,
я скромно стал учеником
у Харди, Томаса и Фроста.

Когда влюбился, выбор изменил :
важней другие оказались, -
и помогли мне Йейтс и Гравз.

Но кризис в экономике меня
заставил заниматься прозой жизни.
Моим руководителем стал Брехт.

Немыслимые злодеянья,
что Сталин с Гитлером вершили,
заставили о Боге вспомнить.

Чтоб убедился в их неправоте,
Уильямс, Льюис, Кьеркегор,
меня склоняли обратиться к Вере.

Но в зрелом возрасте я снова стал
поклонником щедрот пейзажа.
Опять пленен природой.

Какие нынче мне наставники нужны? -
Гораций, изощреннейший творец,
что в Тиволи когда-то пировал.

И уж не Гёте ли, бессмертный,
что без успеха отрицал
научное ученье Ньютона?

Всех нежно вспоминаю.
Без них я б, верно, не сложил бы
ни строчки, даже самой жалкой.

Предыдущие публикации и об авторе - РГ №9 2025, №11 2022,                                                                          №4 2013, №2 2012

НАЧАЛО                                                            © В.Корман

                              W.H.Auden

O What Is That Sound

O what is that sound which so thrills the ear
Down in the valley drumming, drumming?
Only the scarlet soldiers, dear,
The soldiers coming.

O what is that light I see flashing so clear
Over the distance brightly, brightly?
Only the sun on their weapons, dear,
As they step lightly.

O what are they doing with all that gear,
What are they doing this morning, morning?
Only their usual manoeuvres, dear,
Or perhaps a warning.

O why have they left the road down there,
Why are they suddenly wheeling, wheeling?
Perhaps a change in their orders, dear,
Why are you kneeling?

O haven't they stopped for the doctor's care,
Haven't they reined their horses, horses?
Why, they are none of them wounded, dear,
None of these forces.

O is it the parson they want, with white hair,
Is it the parson, is it, is it?
No, they are passing his gateway, dear,
Without a visit.
O it must be the farmer that lives so near.
It must be the farmer so cunning, so cunning?
They have passed the farmyard already, dear,
And now they are running.

O where are you going? Stay with me here!
Were the vows you swore deceiving, deceiving?
No, I promised to love you, dear,
But I must be leaving.

O it's broken the lock and splintered the door,
O it's the gate where they're turning, turning;
Their boots are heavy on the floor
And their eyes are burning.

1930

Mail

(Commentary for a G.P.O. Film)

This is the night mail crossing the Border,
Bringing the cheque and the postal order,

Letters for the rich, letters for the poor,
The shop at the corner, the girl next door.

Pulling up Beattock, a steady climb:
The gradient's against her, but she's on time.

Past cotton-grass and moorland boulder
Shovelling white steam over her shoulder,

Snorting noisily as she passes
Silent miles of wind-bent grasses.

Birds turn their heads as she approaches,
Stare from bushes at her blank-faced coaches.

Sheep-dogs cannot turn her course;
They slumber on with paws across.

In the farm she passes no one wakes,
But a jug in a bedroom gently shakes.


Dawn freshens, Her climb is done.
Down towards Glasgow she descends,
Towards the steam tugs yelping down a glade of cranes
Towards the fields of apparatus, the furnaces
Set on the dark plain like gigantic chessmen.
All Scotland waits for her:
In dark glens, beside pale-green lochs
Men long for news.


Letters of thanks, letters from banks,
Letters of joy from girl and boy,
Receipted bills and invitations
To inspect new stock or to visit relations,
And applications for situations,
And timid lovers' declarations,
And gossip, gossip from all the nations,
News circumstantial, news financial,
Letters with holiday snaps to enlarge in,
Letters with faces scrawled on the margin,
Letters from uncles, cousins, and aunts,
Letters to Scotland from the South of France,
Letters of condolence to Highlands and Lowlands
Written on paper of every hue,
The pink, the violet, the white and the blue,
The chatty, the catty, the boring, the adoring,
The cold and official and the heart's outpouring,
Clever, stupid, short and long,
The typed and the printed and the spelt all wrong.

Thousands are still asleep,
Dreaming of terrifying monsters
Or of friendly tea beside the band in Cranston's or Crawford's:

Asleep in working Glasgow, asleep in well-set Edinburgh,
Asleep in granite Aberdeen,
They continue their dreams,
But shall wake soon and hope for letters,
And none will hear the postman's knock
Without a quickening of the heart,
For who can bear to feel himself forgotten?

1935

Autumn Song

Now the leaves are falling fast,
Nurse’s flowers will not last;
Nurses to the graves are gone,
And the prams go rolling on.

Whispering neighbours, left and right,
Daunt us from the real delight;
Able hands are forced to freese
Detrelict on lonely knees.

Dead in hundreds at the back
Follow wooden in our track,
Arms raised stiffly to reprove
In false attitudes of love.

Starving through the leafless wood
Trolls run scolding for their food;
And the nightingale is dumb,
And the angel will not come.

Cold, impossible, ahead
Lifts the mountain’s lovely head
Whose white waterfall could bless
Travellers in their last distress.

1936

Musee des Beaux Arts

About suffering they were never wrong,
The Old Masters: how well they understood
Its human position; how it takes place
While someone else is eating or opening a window or just walking dully
along;
How, when the aged are reverently, passionately waiting
For the miraculous birth, there always must be
Children who did not specially want it to happen, skating
On a pond at the edge of the wood:
They never forgot
That even the dreadful martyrdom must run its course
Anyhow in a corner, some untidy spot
Where the dogs go on with their doggy life and the torturer's horse
Scratches its innocent behind on a tree.
In Brueghel's Icarus, for instance: how everything turns away
Quite leisurely from the disaster; the ploughman may
Have heard the splash, the forsaken cry,
But for him it was not an important failure; the sun shone
As it had to on the white legs disappearing into the green
Water; and the expensive delicate ship that must have seen
Something amazing, a boy falling out of the sky,
Had somewhere to get to and sailed calmly on.

1938

Hell

Нell is neither here nor there,
Hell is anywhere.
Hell is hard to bear.

It is so hard to dream posterity
Or haunt a ruined century
And so much easer to be.

Only the challenge to our will,
Our pride in learning any skill,
Sustains our effort to be ill.

To talk the dictionary through
Without a chance word coming true
Is more than Darvin's apes could do.

Yet pride alone could not insist
Did we not hope, if we persist,
That one day Hell might actually exist.

In time, pretending to be blind
And universally unkind
Might really send us out of our mind.

If we were really wretched and asleep
It would be then de trop to weep,
It would be natural to lie,
There'd be no living left to die.

September 1939

Calypso

Driver drive faster and make a good run
Down the Springfield Line under the shining sun.

Fly like an aeroplane, don’t pull up short
Till you brake for Grand Central Station, New York.

For there in the middle of the waiting-hall
Should be standing the one that I love best of all.

If he’s not there to meet me when I get to town
I’ll stand on the side-walk with tears rolling down.

For he is the one that I love to look on,
The acme of kindness and perfection.

He presses my hand and he says he loves me,
Which I find a admirable peculiarity.

The woods are bright green on both sides of the line,
The trees have their loves though they’re different from mine.

But the poor fat old banker in the sun-parlour car
Has no one to love him except his cigar.

If I were the Head of the Church or the State,
I’d powder my nose and just tell them to wait.

For love’s more important and powerful than
Ever a priest or a politician.

May 1939

Lady Weeping at the Crossroads

Lady, weeping at the crossroads,
Would you meet your love
In the twilight with his greyhounds,
And the hawk on his glove?

Bribe the birds then on the branches,
Bribe them to be dumb,
Stare the hot sun out of heaven
That the night may come.

Starless are the nights of travel,
Bleak the winter wind;
Run with terror all before you
And regret behind.

Run until you hear the ocean's
Everlasting cry;
Deep though it may be and bitter
You must drink it dry,

Wear out patience in the lowest
Dungeons of the sea,
Searching through the stranded shipwrecks
For the golden key,

Push on to the world's end, pay the
Dread guard with a kiss,
Cross the rotten bridge that totters
Over the abyss.

There stands the deserted castle
Ready to explore;
Enter, climb the marble staircase,
Open the locked door.

Cross the silent ballroom,
Doubt and danger past;
Blow the cobwebs from the mirror
See yourself at last.

Put your hand behind the wainscot,
You have done your part;
Find the penknife there and plunge it
Into your false heart.

April 1940

The Model

Generally, reading palms or handwriting or faces
Is a job of translation, since the kind
Gentleman often is
A seducer, the frowning schoolgirl may
Be dying to be asked to stay;
But the body of this old lady exactly indicates her mind;

Rorschach or Binet could not add to what a fool can see
From the plain fact that she is alive and well;
For when one is eighty
Even a teeny-weeny bit of greed
Makes one very ill indeed,
And a touch of despair is instantaneously fatal:

Whether the town once drank bubbly out of her shoes or whether
She was a governess with a good name
In Church circles, if her
Husband spoiled her or if she lost her son,
Is by this time all one.
She survived whatever happened; she forgave; she became.

So the painter may please himself; give her an English park,
Rice-fields in China, or a slum tenement;
Make the sky light or dark;
Put green plush behind her or a red brick wall.
She will compose them all,
Centering the eye on their essential human element.

Summer 1942
 

A Thanksgiving

When pre-pubescent I felt
that moorlands and woodlands were sacred:
people seemed rather profane.

Thus, when I started to verse,
I presently sat at the feet of
Hardy and Thomas and Frost.

Falling in love altered that,
now Someone, at least, was important:
Yeats was a help, so was Graves.

Then, without warning, the whole
Economy suddenly crumbled:
there, to instruct me, was Brecht.

Finally, hair-raising things
that Hitler and Stalin were doing
forced me to think about God.

Why was I sure they were wrong?
Wild Kierkegaard, Williams and Lewis
guided me back to belief.

Now, as I mellow in years
and home in a bountiful landscape,
Nature allures me again.

Who are the tutors I need?
Well, Horace, adroitest of makers,
beeking in Tivoli, and

Goethe, devoted to stones,
who guessed that – he never could prove it –
Newton led Science astray.

Fondly I ponder You all:
without You I couldn’t have managed
even my weakest of lines.

May 1973
                                                                                                      ВОЗВРАТ