Мы рассылали стихи по толстым и тонким журналам, но получали стереотипные отказы с дежурным вылавливанием "блох" (что, впрочем, могло считаться вполне справедливым), а также: "К сожалению, редакционный портфель переполнен..."
        Редким просветом порадовало письмо из Красноярска от Виктора Астафьева. Миша решился послать ему стихи, потому что Астафьев долго жил в Перми. Тогда он еще не был столь знаменит, А вдруг не откажет? И Виктор Петрович ответил - на двух страничках, положительно. Запомнилась характерная, чисто астафьевская фраза про собаку, которая уж если бросилась лаять, так должна и за порты хватать. Как бы совет - будь, Миша, смелее.
      Переписку оборвали мы сами: если человек сказал доброе слово, это еще не значит, что его надо эксплуатировать до упора. Виктор Петрович - не поэт и не издатель. Сибирь - далеко... Однако этой поддержкой мы жили долго и до сих пор вспоминаем с благодарностью, как протянутую в ледоход соломинку.
       Однажды Миша сказал:
       - Я долго думал, к кому хотел бы обратиться по крупному счету, и нашел два имени: Лев Анненский и Вадим Кожинов. Но Анненский более историк литературы, работает по прошлому. А Кожинов - по современности. Я на-пишу Кожинову.
Мы отобрали восемь-девять стихотворений.
       Прошло полгода, а, может, и больше. Мы почти забыли об этом письме - мало ли кто нам не ответил?! И вдруг приходит член Союза, поэт Витя Болотов:
      - Вот, я нашел это в издательстве - валялось среди рукописей. Увидел твое имя и подумал, что, может, тебе пригодится.
       Мы взяли листок и обомлели: это была Кожиновская рекомендация к публикации.
       Чтобы понять значимость этого факта, надо вспомнить, что означало в семидесятые годы имя Вадим Кожинов. Это был литературный Бог и бунтарь, самый уважаемый критик для тех, кто хотел считать себя передовой интеллигенцией. Он сделал имя Николаю Рубцову. Среди тех, кого он "выводил в люди" - Анатолий Прасолов, Анатолий Жигулин, Николай Тряпкин, Виктор Лапшин... Уже одно упоминание фамилии Кожинов рядом с именем неизвестного автора дорого стоило и могло считаться сенсацией.
       Первая реакция - бурная радость. И... оторопение. Ну и что? Рекомендация САМОГО Кожинова полгода валяется в издательстве, и никакой реакции. Можно представить, как "стояла бы на ушах" литературная Пермь, напиши Кожинов такое о ком-то другом!
       Но зачем эта рецензия нам здесь, дома? Повесить на стенку? Показывать знакомым? Она была направлена совершенно точно, по адресу - издателям.
       В начале января 1982 года в редакцию газеты "Молодая гвардия" пришел запрос: выслать на учебу в ВКШ (Высшую комсомольскую школу) журналиста. Выбор ложился на меня. Я сначала хотела отказаться: много работы, маленькие дети... И чему я там научусь?.. Тем более - на сорок дней...
       Но вдруг Миша сказал:
       - Мы управимся без тебя. Поезжай. Найди в Москве Кожинова и расскажи обо мне.
       ...В первый раз Кожинов назначил мне встречу в Доме архитекторов: он там должен был читать лекцию на вечере памяти Рубцова. Я пришла почти за час до начала, села в первом ряду. Слушала, боясь проронить слово. Потом лектор пригласил всех посмотреть фильм о Рубцове, и я послушно пошла в кинозал. А когда вспыхнул свет, оказалось, что Кожинов давно ушел.
      Не буду утомлять длинным рассказом, как я пыталась добиться встречи вторично. Наконец, он сдался - предложил пообщаться в фойе Союза писателей. С первых слов стало понятно: Вадиму Валерьяновичу надо от меня отделаться. Он держал под мышкой стопку исторических книг и вежливо разъяснил:
       - Я вообще отошел от поэзии, видите - теперь занимаюсь историей.
       Я еще что-то говорила о пермской безысходке, об отношении к его рекомендации... Он несколько вальяжно развел руками:
       - Ну если со мной не считаются в Перми, может быть, посчитаются в Вологде. Пусть едет в Вологду. (Так "запросто"!)
       Потом подал мне пальто, и пока я застегивала пуговицы, оглянулась - в фойе уже никого нет.
       Вот так получалось, что все мои "героические" усилия кончились ничем.
     На следующий день у нас в ВКШ по программе было большое, на целый день, мероприятие на ВДНХ. Мы, учащиеся-переростки, сидели врассыпную в большом актовом зале. Одиночное место было выбрать нетрудно: просторные ряды, рассчитанные на массовую аудиторию, полукружьем, как в цирке, уходили вверх. Ничего не помню, о чем там говорилось, потому что весь день сочиняла и переписывала письмо Кожинову. Много чего написала: об украинских дедах, о войне, о тюрьме... Послала без обратного адреса - чтобы не было соблазна проверить, дошло ли.
      А когда вернулась в Пермь, Миша показал конверт с московским адресом, а в нем вырванный из блокнота миниатюрный листочек с несколькими теплыми фразами: "Дорогой Миша! Мне тоже 50 лет..." - и в конце подпись: В.Кожинов. Никаких конкретных рекомендаций, но указывался домашний телефон.
      В течение месяца, заглядывая в маленькую комнату нашей хрущевки (на день она превращалась в рабочий кабинет), я замечала: Михаил подолгу сидит на подоконнике и смотрит на дальний лес. На тот самый тополек, который: "Протяни мне ладонь, тополек..." Мысленно прощался. А потом сказал:
       - Я поеду в Вологду.
      Решиться на это для семьи было очень непросто. У меня была хорошая работа, уже какое-то имя в пермской журналистике. Младший сын, десяти лет, подавал надежды в игре на виолончели и его хотели подготовить для выступ-ления с симфоническим оркестром. Его преподаватель и слышать не хотел, чтобы Петя куда-то уезжал! (Кстати, по приезде в Вологду Петя первоначально бросил музыку вообще).
       Миша позвонил по московскому телефону. И услышал:
       - Деньги на билет до Вологды есть?
       - Найдутся.
       В трубке послышались гудки.
       Решили, что он сначала поедет один - найдет работу. Потом поменяем квартиру.
      В Вологде у нас никого не было. Правда, знакомый физик Володя ездил от своего научного института на вологодскую мебельную фабрику "Прогресс" налаживать аппаратуру, с кем-то там познакомился. Но не до такой же степени, чтобы просить постоя для приятеля! Да еще такого, как Михаил...
       Мы видели, что Володя боится. Но человек мягкий - не смог отказать! Миша не подвел.
       На вокзале его встретил человек от Кожинова - сотрудник общества охраны памятников истории и культуры Михаил Иванович Карачев.
      Устроившись слесарем на "Прогресс", Миша перешел жить в рабочее общежитие. В областной газете "Красный Север" ему сделали подборку стихов. Эта газета считалась престижной - новым сантехником заинтересовался сам директор фабрики, Герой Социалистического труда Степанов. Вызвал к себе, спросил о зарплате. Это был, конечно, мизер.
      - Небось, если тебе в другом месте дадут на червонец больше, сразу побежишь? - заметил директор.
       - Если мне платят на червонец больше, значит, больше уважают мой труд.
       Степанов некоторое время шагал по кабинету. Потом сказал:
       - Мы шли туда, куда нас пошлют.
       - А мы шли туда сами, - парировал сантехник.
      Ответ понравился.
      - Иди к коменданту общежития, скажи, что я велел - пусть найдет тебе комнату...
("Это был властительный самодур, - охарактеризовал впоследствии Степанова Михаил Николаевич. - Но, как истинный воспитанник Сталинской эпохи, он не боялся брать на себя ответственность и на ветер слов не бросал. Умный ничего не сделает там, где поможет вот такой...")
      Комендантом оказался милейший старичок Иван Федосеевич. Они прошли по первому этажу и Миша облюбовал комнату бывшей парикмахерской. Выпили с Иваном Федосеевичем по рюмцу... Теперь Миша жил среди зеркал, впервые в жизни - почти как в однокомнатной квартире. Это принесло ощущение защищенности. Односменная работа помогла вработаться в литературный режим. С оказией мы переправили ему из Перми пишущую машинку. В свободное время гулял вдоль берега реки и смотрел на церкви.
      Писал домой шутливые письма: "Избави боже от тоски - ходить в сортир по-воровски!" (В общежитии не работала канализация, и люди бегали в кусты на так называемое "Поле дураков" - пустырь напротив, где собирались алкоголики.)

                                                                  * * *
                                                         Облака, облака...
                                                         Над летящими в хмарь колокольнями
                                                         Ветры гонят и гонят
                                                         Остатки легенд и былин.
                                                         Чем-то вы мою жизнь,
                                                         Мою ниву судьбы так напомнили,
                                                         Сиротливые церкви
                                                         И тучи в бездонной дали.
                                                         Чувство вечных утрат,
                                                         Непонятно каких опасений,
                                                         Разобрать не могу -
                                                         На каком языке говорят,
                                                         Будто я, проходя,
                                                         Упаду в гололедье осеннем,
                                                         И прольется навек
                                                         Невзначай опрокинутый взгляд.
                                                         Мокрый снег полетит
                                                         На ресницы:
                                                         Так грустно, так цепко!
                                                         Поплывут облака,
                                                         Осенив мой печальный удел.
                                                         А над берегом так же
                                                         Стоять будет тихая церковь,
                                                         На которую я,
                                                         Проходя по России,
                                                         Глядел.

                                                                  * * *
                                                         Плачу я, что ли,
                                                         Листвою осеннею наземь..
                                                         Что-то привиделось
                                                         Что-то припомнилось мне...
                                                         Поле ты, поле,
                                                         Единственный свет мой
                                                         И праздник
                                                         Тени дождей,
                                                         Отраженные в давнем окне.
                                                         К ним припаду,
                                                         Чтобы памятью
                                                         Здесь отогреться,
                                                         И загудят
                                                         Мне в зеленых полях
                                                         Поезда.
                                                         И зазвенят
                                                         Проржавевшие
                                                         Старые рельсы,
                                                         Что заросли
                                                         И теперь не ведут никуда...

                                                               * * *
                                                         - Душа моя,
                                                         О чем жалеть?
                                                         Так много здесь
                                                         Прошло бесследно -
                                                         На этой горестной земле,
                                                         На рубеже моем последнем...
                                                         - О том,
                                                         Что билось и рвалось,
                                                         О том, что плакало и пело,
                                                         О жизни,
                                                         Что любил до слез
                                                         Так тяжело и неумело.

                                                             * * *
                                                          Дни мои
                                                          Давние,
                                                          Словно под сердцем
                                                          Осколки.
                                                          Гляну в былое:
                                                          Как трудно
                                                          Прожил на земле!
                                                          Что-то забылось...
                                                          И все-таки
                                                          В памяти столько,
                                                          Что для другого
                                                          Хватило б
                                                          На тысячу лет.
                                                          Прежде,
                                                          Чем стану землей,
                                                          Поклонюсь троекратно
                                                          Отчему полю,
                                                          К которому
                                                          Болью приник.
                                                          Ты не поток,
                                                          Уходящий в меня
                                                          Безвозвратно, -
                                                          Входишь,
                                                          Навек превращаясь
                                                          В горючий родник.
                                                          Мир мой осенний,
                                                          Отрада моя и спасенье,
                                                          Видишь -
                                                          Над лугом
                                                          Над бывшим
                                                          Туманный платок...
                                                          Мир мой осенний,
                                                          Надежды моей воскресенье,
                                                          Не обдели меня
                                                        Поздней твоей теплотой.                                                                                                                                                                                                                                          ©Т.Сопина     

О поэте Михаиле Сопине:   «К ЛИКАМ ХРАМОВ БРЕВЕНЧАТЫХ»    ПРОДОЛЖЕНИЕ          НАЗАД         ВОЗВРАТ