"Предвестный свет". Казалось бы, что особенного в этом сочетании? А между тем, за такое название поэтического сборника в 1985 году редактор Северо-Западного книжного издательства (г.Архангельск) Елена Шамильевна Галимова попала в больницу.
       Появление Михаила Николаевича литературной Вологдой было воспринято, вобщем, благожелательно, что для пермяков было удивительно. Еще когда мы готовились к переезду, друзья качали головами:
       - Пробиться трудно везде. Но если в других городах могут появляться хоть какие-то возможности, то Вологда - нулевой номер. Там писатели стоят плотной стенкой и "чужих" не пропускают вообще.
       "Чужих!" Но Миша появился по рекомендации самого непререкаемого для местных творческих работников авторитета. А Вологда была законопослушной. (Там Миша впервые услышал обиходное в этих местах название Союза писателей - "Союзпис". "Союз... как?" - с интересом переспросил он.)
        Первая подборка появилась в газете "Вологодский комсомолец", потом в газете "Красный Север". В 1985 году планировалось празднование 50-летия со Дня Победы. Особо патриотически настроенной публики среди пишущей братии не было, и странным образом на эту роль неплохо смотрелся Михаил. Тема Родины у него звучала очень искренне. В нем словно пробудился тот маленький солдат сорок первого года, уста которого были зашиты не одно десятилетие, и вот теперь он с каждым стихотворением все ярче обретал собственный голос!
         Стоит заметить, что тема войны глазами детей в то время в советском искусстве была уже достаточно развита. Наиболее ярко это проявилось в кинематографии, вершинами можно считать фильмы Андрея Тарковского "Иваново детство" и Элема Климова "Иди и смотри". По выразительности и мастерству Сопину не сравниться с великими коллегами, но интересно, что он начинает там, где они окончили. Ни у Тарковского, ни у Климова не звучит то, о чем Сопин говорит в стихотворении "Ветераны" от их имени: "Опасны не раны, а сердца поразившая ложь!". Конечно, все это еще достаточно декларативно, скорее заявка, чем развитие темы. Но пройдет совсем немного времени, и тема станет едва ли не главной.
         Перестройкой в обществе еще и не пахнет, а в стихотворении "Октябрь. Воскресный день..." (издано в 1985 году, написано чуть раньше) читаем:

                                                              "То в пламень чувств,
                                                               То в стылый веря разум,
                                                               Юродствуя,
                                                               Сметая алтари,
                                                               Стремясь со злом -
                                                               В себе! -
                                                               Покончить разом,
                                                               Мы столько бед
                                                               Успели натворить".

          Тут же в стихотворении "Боль безъязыкой не была...":

                                                      "...Я сам творил тот суд посильно,
                                                       Чтоб смертный приговор отцу
                                                       Не подписать рукою сына".

         Официально общество еще полно самодовольности. Даже мыслящая интеллигенция, собирающаяся на кухнях, видит в своем противостоянии официозу нечто героическое. А Сопин уже без иллюзий:
                                                            "... Гляну в зеркало.
                                                             Вздрогну.
                                                             И сам от себя отшатнусь".

     (Хочется высказать замечание относительно его манеры "рваной строки". Многих она приводила в недоумение и раздражает до сих пор, мне самой частенько хотелось "поужать". К тому есть и чисто практические соображения: рваная строка занимает слишком много места на странице, а после перестройки еще и платить за бумагу надо самим. Но Миша категорически не соглашался. Он очень большое значение придавал каждому акцентному слову, даже местоимению, вынося их в столбик. Получалось как бы биение пульса.)
     ...Кожинов переслал свою рекомендацию, адресованную еще Пермскому книжному издательству, в Архангельск. Сделал несколько поправок (в основном убрал выпады против живущих известных мастеров), а в остальном сгодилось. Вторую рекомендацию дал секретарь Вологодского отделения СП В.А.Оботуров.
      Мише назначили редактора - Елену Шамильевну Галимову.
     Татарское имя, но вряд ли можно найти другого специалиста, который столь тонко чувствовал бы русское слово! Ее профессия была наследственной. Отец прославился как исследователь-собиратель поморского фольклора. Сама Елена Шамильевна считалась одним из лучших - если не самым лучшим - редактором на Северо-Западе. Впоследствии она скажет Михаилу: "Ваша книжка была для меня редкостью и радостью. Не помню уже, сколько лет не работала с таким удовольствием". Она плохо себя чувствовала, ложилась в больницу и забирала с собой рукопись.
     Еще один редактор этого издательства заметил: "Эту книжку можно разорвать по листочкам и раскидать по разным рукописям, а потом собрать и безошибочно назвать автора".
      Но для получения результата требовалась большая работа. Сроки "под юбилей" дали сжатые - два месяца, а рукопись оказалась большой и сырой. Почти каждое стихотворение возвращалось с почеркушками, восклицаниями-вопросами, плюсами-минусами, замечаниями типа: "А м.б., (может быть) лучше так?" И неоднократно! Долго бились над стихотворением "Ударю в ладони и вздрогну!" Елена Шамильевна считала его для рукописи принципиально важным, а Миша никак не мог довести до требуемой кондиции. Наконец, это получилось.
      Оттрубив смену по слесарной профессии, Миша залегал на диван в дальней комнате нашей "хрущевки", закрывал дверь и заполнял пространство табачным дымом. Иногда это продолжалось далеко за полночь. Мы с детьми оставались в ближней: я на диване, один сын на раскладном диванчике, другой на полу...
      Миша вспоминает, что жил тогда на разрыве. У него никогда прежде не было такой практики. Очень хотелось, чтобы книжка появилась, и было состояние опасности, что рукопись изменится к худшему. Понимал, что она слишком велика по объему, и было всего жаль. Признавался: когда рукопись была подготовлена, почувствовал себя настолько «измочаленным», что «сил хватило только на то, чтобы выдохнуть воздух», а скажи, что надо переделать еще раз... рухнет и не встанет.
     Однако фундаментальное влияние сыграло положительную роль. Пошли новые добротные стихи: "Снега и синицы...", "Все прозрачнее верб купола...", "Дни мои давние...", "Если выйти в поле...", на фоне их стало терпимее расставаться с более слабым. В то же время другие урезались, и не всегда понятно, почему. Так, от "Узкоколейки" был отрезан "хвост", Миша очень об этом жалел. К несчастью, "хвост" потерялся - теперь, как видно, насовсем. В стихотворении "Плывет метель над крышей" словосочетание "стоит еврей-скрипач" заменили на "стареющий скрипач" (про евреев писать не полагалось). Вместо "Роковая звезда бездорожья" стало "Ни огня. Лишь звезда бездорожья..." (Вместо напевности - спотыканье). Но разве могло быть в нашей бурной социалистической жизни что-то роковым!
       Впоследствии мы узнали, что Елена Шамильевна была не при чем. Она сама попала с этим сборником в переплет. Заставляя Мишу работать, перед своим начальством отстаивала то, что считала важным. Не всегда это было возможным. Потом она говорила: даже то, что в конечном счете вышло, можно считать прорывом.
       Неожиданным препятствием к публикации стало название сборника. Миша назвал его "Предвестный свет", что привело начальство Галимовой в замешательство. Какой может быть предвестный свет, когда и так светло? Это что еще за намеки? Какие следует ожидать вести? Но тут Миша уперся. Он стал объяснять по телефону, что это всего-навсего означает свет грядущей Победы для мальчика сорок первого года. Там и строчки в стихотворении (1941) есть: "Знаменье ли, знамя, предвестный свет грядущего огня..."
       Объяснение было признано убедительным, и название оставили. А Галимова после всех этих перипетий слегла в больницу. (К сожалению, Галимова была первым и последним редактором, которого Миша вспоминает с глубокой благодарностью. Он говорит, что и сейчас стоит перед ней на коленях.)
       А для него самого выход поэтического сборника имел еще одно важное значение: он перестал "укрываться" от собственных сыновей. Раньше мы с ним вместе ничего не говорили детям о прошлом отца, боялись. Ведь они были воспитанниками советской школы и у них могло возникнуть чувство неполноценности, если рядом с именем их отца (а, следовательно, и с их именами) будет "тюрьма, лагерь". Но вот лежит книжка тиражом в пять тысяч экземпляров, на ней напечатано: Михаил Сопин, и теперь он, состоявшийся поэт, имеет право не стыдиться судьбы, высказывать мнение, каким бы непривычным и парадоксальным оно ни казалось!

                                                                         * * *
                                                               Снега и синицы!
                                                               Живут же -
                                                               Такими невинными!
                                                               Раскинула черный
                                                               Судьба надо мной парашют.
                                                               Мне снится - не снится
                                                               В полуночь
                                                               Луна над овинами.
                                                               И я на коленях
                                                               О чем-то
                                                               Кого-то прошу...
                                                               Снега и синицы!
                                                               Живут же -
                                                               Такими беспечными!
                                                               Прости меня,
                                                               Слышишь,
                                                               Не знаю, за что -
                                                               Но прости...
                                                               И дальше иду
                                                               По годам
                                                               И с годами заплечными:
                                                               Не знал я, не ведал,
                                                               Что память
                                                               Так тяжко нести.
                                                               Снега и синицы!
                                                               Живут же такими веселыми!
                                                               А я прохожу
                                                               По размытой зыбучести дня.
                                                               И яростно мерзну,
                                                               Шагая горящими селами,
                                                               И память
                                                               Из прошлого
                                                               Не отпускает меня...

                                                                         * * *
                                                               Боль безъязыкой
                                                               Не была.
                                                               Умеющему слышать - проще:
                                                               Когда молчат колокола,
                                                               Я слышу звон
                                                               Осенней рощи.
                                                               Я помню -
                                                               В зареве костра
                                                               Гортанные чужие речи,
                                                               Что миром будет
                                                               Править страх,
                                                               Сердца и души искалечив.
                                                               Так будет длиться -
                                                               К году год,
                                                               Чтоб сердце праведное
                                                               Сжалось.
                                                               Любовь
                                                               Навечно отомрет
                                                               И предрассудком
                                                               Станет жалость...
                                                               Но дух мой верил
                                                               В высший суд!
                                                               Я сам творил
                                                               Тот суд посильно,
                                                               Чтоб смертный
                                                               Приговор отцу
                                                               Не подписать
                                                               Рукою сына.

                                                                      ЛОСЬ

                                                               Вспыхнет выстрел.
                                                               Стает дым зыбучий.
                                                               Заскольжу я,
                                                               Будто бы по льду.
                                                               Закружусь
                                                               Отчаянно и жгуче
                                                               И к земле
                                                               Печальной припаду.
                                                               Припаду теперь
                                                               Уже навеки,
                                                               Вечность
                                                               Сердцем
                                                               Ощутив в ночи,
                                                               Как снежок
                                                               Опустится на веки,
                                                               Птица-ворон
                                                               Где-то прокричит.
                                                               И заплачу.
                                                               Горлом перебитым
                                                               Прохриплю
                                                               В нетленный
                                                               Свет небес
                                                               О душе,
                                                               Сорвавшейся с орбиты,
                                                               В первый раз
                                                               О жизни
                                                               И себе.
                                                                                                       ©Т.Сопина