Соловки 

Мы были неожиданно ловки, 
а капитан воспитан и доверчив... 
Как водоросли, пахли Соловки, 
укутанные в августовский вечер. 

Остатки монастырских крепостей, 
кресты в лесах и красные криницы. 
И вздохи замурованных костей, 
кружившие, как раненые птицы. 

Ты помнишь, друг, как мы брели вдвоём, 
безлюдья одурманенные зельем, 
как долгим глазом мерял водоём 
небритых и опасных чужеземцев. 

Как падал в ноги брусчатый настил, 
обрадованный духом человечьим, 
как хрупкие берёзовые свечи 
тянулись к небу, не жалея сил. 

Гор`ы Секирной тлел иконостас 
в объятьях нежных медленных туманов... 
И до сегодня образы тиранов, 
вершивших здесь, не оставляют нас. 

Их чёрный лик и дьявольскую прыть 
светил и звёзд замаливают хоры. 
Позеленевшим ящиком Пандоры 
спят Соловки - не Дай его открыть. 

Переводим стрелки

Мы управляем Временем, играя:
как маятник, качается планета
от пробужденья до ночного края,
от Ветхого до Нового Завета.

Мы на Земле, и вправду, словно гости.
Допущены в Торговую палату,
гоняем по земному циферблату
и чувства наши, и сердца, и кости.

По замыслу и плану Эконома,
находим и поправки, и насадки,
возможно, обретая, что искомо,
но навсегда теряя, что в осадке.

Наверно, так устроено сознанье:
себя мы любим искренне и страстно,
но от порога нашего созданья
не любим человечество… Как странно.

Кабинет

В приёмной след начальственной стопы:
нас много для беседы и разборки -
как будто, созерцанье пустоты
снижает кайф от предстоящей порки.

А в кабинете Он и чёрный чай,
и чайной розы тень благоуханья -
не осквернить бы место, невзначай,
флюидами опасного дыханья.

Он обречён, чтоб нам его беречь,
в какие б игры с нами не играли.
Всё кр`ужит закругляющая речь
по сложным закруглениям спирали.

На рты за дверью как наложен жгут.
И надо бы, откланиваясь, задом
на выход. Но лениво: «Подождут».
И ты стоишь. Под равнодушным взглядом,

косящим в угол, сам отводишь взгляд,
и там, где вождь главенствовал исконно,
поблёскивают краски и оклад -
случайной вещью старая икона.

И уловив сомнение в лице,
добавив к интонации металла,
он говорит внушительно в конце:
«Нельзя, чтоб место долго пустовало…».

Из жизни классиков

Хочется в жизни немного праздника,
когда ветрено, вольно, вкусно…
У прикованного к постели 
советского классика
всегда было трудно, грустно.
«Не для веселий планета рассейная», -
шумел один в коммунальном улье.
Точку свою он поставил пулей,
кажется, по рассеянности.
Голубоглазый и белокурый,
третий метался в сетях Наркомпроса.
И с табурета на ножках курьих
всё-таки п`етлю сумел набросить…
Вот и крутишь в уме невесёлые рубрики,
чтоб достичь гармонии, как кубик Рубика,
стараясь извлечь из достояния Республики
что-то помимо дырки от бублика.
И когда у Фортуны лопается терпение,
и она бросает кость на игральный столик,
начинает казаться, что праздник того не стоит,
что, вот-вот, ты утратишь земное трение,
и тоже станешь одной из таких историй.

Противостояние

В казарме пахло молодо и грубо
здоровым потом и угарным газом.
В ночь дым и гарь выкашливали трубы.
Луна в окно смотрела белым глазом.

Прильнув к едва звучащей точке света,
помехи убирая, как нарывы,
извлечь пытался возгласы и взрывы
под стенами Верховного Совета.

Насилия разрезанная лента -
он был расстрелян по прямой наводке.
Кипели слёзы, словно капли водки,
стекая по щекам у Президента.

А высохшие дёсна депутатов
шуршали, как наждачная бумага, -
за вольность императорского флага,
воистину, копеечная плата...

                                              ©В.Пайков 

НАЧАЛО                     ПРОДОЛЖЕНИЕ                    ВОЗВРАТ