©И.Боровикова

НАЧАЛО                                                                          ПРОДОЛЖЕНИЕ

ИЗ РИГИ В ПИТЕР

                               Э.Крыловой

Я аккуратно отрываю
календаря листок бумажный.
Я дни считать не успеваю,
но это, собственно, не важно.
Забвенье нам приносит часто
неописуемую радость.
Все, кроме слов Экклезиаста,
аналитическая гадость.

Как безрассудно и нелепо
мы расстаемся с нашим прошлым.
И города холодный слепок
мне кажется безумно пошлым
в слиянии кирпичных линий
кривых домов и труб фабричных.
Как выщипанный хвост павлиний,
ноябрь на улицах столичных.

Глотая горечь никотина,
вина бутылку откупорив,
припоминается картина:
свет маяка в зеленом море,
янтарь в прибое отмывая,
кричали рыжие мальчишки.
И слушал я, не понимая
их сказочный язык латышский.

Тебе в Курляндии сосновой
приснятся розовые горы.
Друг друга нам не встретить снова
в толпе у Домского Собора.
И старика не встретить с тростью,
неторопливо, по привычке,
идущего под вечер в гости
к голубоглазой католичке.

Жаль, далеко отсюда Рига.
Я вспоминаю в наважденье,
как ты сирень с пластинкой Грига
мне подарила в день рожденья.
Мечтали мы с тобой полмира
исколесить и после странствий
вернуться к Северной Пальмире,
замкнувшись в узеньком пространстве.

В одной из комнат в коммуналке,
где пахнет миртом и халвою,
на Мойке или на Фонтанке
мы рядом жили бы с Невою.
И утром пасмурным осенним
Я бы тебе готовил кофе.
А в летний зной по воскресеньям,
гуляя в старом Петергофе,

я бы смотрел в Английском парке,
листая прошлых лет страницы,
как ты идешь аллеей жаркой
походкою императрицы.
И в город возвратясь обратно,
где сам собою занят каждый,
мы бы сорвали аккуратно
календаря листок бумажный.
 

            ЛИТОВСКАЯ ВЕРСТА

                                                   Илане Эссе

Хмурое небо. Сентябрь раздевает парк.
Зренье выкалывает кустарник.
Изо рта вместо речи выходит пар -
речь тебе не нужна, потому что странник
больше молчит, упражняя свое нутро
глотать всухомятку письмо без правил,
погружаться в пейзаж, вспоминая про
тех, кого навсегда оставил.

Луч вонзается плавно в кольцо сосны,
добела, раскаляя готичность игл.
Каждой ночью тебя отправляют сны
во времена беззаботных игр,
где кожаный мяч разбивал стекло,
и дворник бил в тучи струей из шланга,
где в дюнах февраль сохранял тепло,
и в джинсовом море спала Паланга.

Ты вечером поздним накроешь стол,
прочтешь на конверте размытый адрес
и вспомнишь, как в детстве, войдя в костёл,
услышал впервые: «In nominе patris...».
И, после, оставив открытой дверь,
с мятым ковром рукописных текстов,
не променявши ту жизнь на две
жизни других, обратишься в бегство.                  

                                                                                                    ВОЗВРАТ