ЕВГЕНИЮ
Пришли волненья. Кажется, зима
идет к концу, и снег лежит халвою,
вдоль тротуаров. Серые дома
вдруг выплеснулись розовой волною
на черные квадраты площадей
с медузами расколотых ледышек,
и потеплевший ветер хрипло дышит
в больные лица суетных людей.
В такую пору - время сожалеть,
и при свечах, глотая красный вермут,
февральских дней расплавленную медь
притягивать к бунтующему нерву.
Закрыть глаза. Попробовать уснуть,
вдаваясь телом в горизонт кровати,
невольно слушать сквозь больную грудь
сердечный стук в кровавом циферблате.
Еще раз попытаться на свету
перечитать страницы о разлуке
влюбленных пар и, поднося ко рту,
согреть дыханьем мерзнущие руки.
Так время оставляет позади
обрывки снов и зимнюю усталость,
и яркий свет исчезнувшей звезды,
и зеркала, не знающие старость.
Из дивных грез, в туманах снеговых
уже любовь с тобой не ищет встречи,
как говорится, нет уже иных,
да и других, кто некогда далече
отсюда стал. Пророчествуешь впрок
сам для себя в безухую окрестность:
что март грядет, что ты не одинок,
что мертвецы любимые воскреснут.
Глаза, слезясь на ощупь, наугад
скользят в пространстве густо заселенном
по лицам в окнах, ребрам колоннад,
по бронзе львов, по дебрям незеленым
подрезанных столетних тополей,
не утомляясь холодом и далью.
Но не находят в сумраке аллей
знакомый профиль с лондонскою шалью.
СЕВЕРНАЯ МИНИАТЮРА
Проще на расстоянии, чем в судорожной близи
терракотовых глаз, сопротивляться, глотать упреки,
бормотать, что худшее позади,
и, притворно вздохнув, извлекать уроки
из романтики бедной твоих страстей,
допускать на пиджак и сорочку змеистый локон,
год за годом с тревогою ждать от тебя вестей
и заместо колен получать лишь локоть.
Финский залив солонит бахромой уста,
волны толкают друг друга в косые спины.
Атмосфера вокруг, призрачна и пуста,
только буйки вдалеке напоминают мины.
Ты устала быть гордой в своей дыре,
обращаться с судьбой что с неравной битвой
за счастливый удел. Снег лежит на дворе,
и не зеркалом кончится все для тебя, но бритвой.
Так, чем громче ты плачешь в своем нигде,
тем твой голос слетает дряхлей и суше,
и портрет твой на ржавом, кривом гвозде
приобретает оттенок стужи.
Спицы тикают, словно часы, клубок
уменьшается. Визг паровоза редкий,
на пригорке с кокошниках дом - лубок,
и солнце за полем грязнее репки.
Здесь отсутствует время - эдем чухны.
Тебя память заводит в сплошные дебри.
И в шкафу молью траченные чулки
все дымятся капроном. Столешник стебли
разметал, словно патлы свои дикарь.
Ледяные озера, коптящих кровель.
И чеканит на небе вовсю декабрь
из серебряных туч твой надменный профиль.
