Э. В. В.
«Ду-у-ух-х..»
- стравились остатки воздуха из тормозной системы. Вагон в последний
раз резко дёрнулся и остановился. И сразу ушли все посторонние звуки
- колёсный перестук на рельсовых стыках, ритмичное поскрипывание
железных направляющих задвинутой двери, злой посвист уже прохладного
августовского ветра в щелях между вагонными досками. Тихо.
Только дождик легонько
постукивает по деревянным стенам и крыше теплушки, бормочет себе под
нос что-то невнятно, пытаясь рассказать всем, кто ещё не спит,
относительно свежие новости, услышанные днём из станционного
репродуктора...
Видно от последнего рывка открыла глазёнки, зашевелилась под
стареньким пледом Роза:
- Ма-аа…
- Спи, спи, доча… Вот, видишь,
и Феликс, умничка, спит… Что? Пить? Сейчас, доченька.
* * *
То,
что Феликс заболел, стало понятно уже на следующий день после того,
как в последний момент, через хороших знакомых по прежней работе
мужа, их посадили в один из уходивших на восток эшелонов с
эвакуированными.
Сначала
Она не обратила особого внимания на его жалобное: «Болит… Болит
горлышко». Да и что можно сделать, когда ни лекарств, ни врачей…
Кипятка, и того в первые пару суток было не достать. Воду набирали
на станционных межпутейных водокачках в разные подручные ёмкости. В
то, что у кого было, используя тот же самый шланг, при помощи
которого только что станционные рабочие вместе с помощником
машиниста заправляли водой паровоз. Еду можно было купить или
обменять у местных женщин, подходивших к составу с варёной картошкой,
молоком в глиняных глечиках, огурцами и помидорами, совсем недавно
ещё лежавшими на грядках…
Что можно сделать?! Разве
что прижать малыша покрепче да нашептать ласково на ушко:
-
У кошечки - болИ, у собачки
- БолИ, у мышки - болИ,
а у Фелички нашего - совсем-совсем не болИ..
Не болит, маленький? Болит? Болит…
Ну, что тут сделаешь?! Феличка… Сыночек…
Когда через
сутки у малыша поднялся жар, явно ощущавшийся руками даже через его
одёжку, на задней стороне глотки появились плёнки жёлто-серого цвета,
а дыхание стало тяжёлым и прерывистым, стало ясно, что болезнь - не
обычная простуда от того дождика, что хорошенько намочил их всех при
посадке. А уже к утру третьего дня стало ясно -
это дифтерит…
Дифтерит… Гнилая жаба…
Врача
бы… В больницу… Тогда может и будет шанс.
Только где? Где те врачи?
Где больница?! В старой, ещё мирной, а сейчас такой далёкой, не
реальной, почти сказочной жизни… А была ли она ещё неделю… Всего
месяц… Даже меньше, тому назад?!
Лишь бы
не высадили…
Но о том речи
даже не шло. Вся теплушка была плотно забита такими же, как и она,
мамами с детьми. У кого только один, а у кого, как у старой Марьяны,
целых пятеро. Мал, мала, меньше. И многие температурили и
покашливали после того ливня, что провожал их в Бобруйске… Теплушке
было не до Неё.
А что могла Она? Даже капустных
листьев, чтобы обернуть ими, обложить воспаленное маленькое горлышко,
и тех не было… Не было.
Вот так смотреть и ничего не мочь…
Если бы не
маленькая Роза, постоянно требовавшая к себе внимания, наверное,
было б и не выдержать.
Ничего не мочь…
Ничем не помочь маленькому. Кровинушке родненькой… Ну, если только
холодный компресс из намоченного платка на горячий лобик…
Сейчас уже и он не нужен…
И
без него лобик…
Холодный…
Уже с вечера.
* * *
Заполнившая теплушку после остановки
обманчивая тишина, потихоньку вытеснялась куда-то в ночь не
замиравшей ни на минуту жизнью большой станции и привычными ей
звуками. «Чуф-чуф-чуф»…» Где-то совсем недалеко натужно сипел
трудяга маневровый. «Бамц»! Прямо за стенкой лязгнули буферами
прицепляемые к какому-то составу вагоны. «Взь-зь-зь»… С противным
визгом пошла внутрь теплушки откинутая кем-то дверь. И, сразу же,
потянуло влажной прохладой. Чётче и явственней, выходя на передний
план ночной станционной сцены, зашептал, засеял свою партию
августовский дождик. Запахло мокрым углём и креозотом отсыревших
шпал. На соседнем пути смутно угадывались силуэты железнодорожных
цистерн. «Тук-тук» где-то вдали… Металлом по металлу. И снова - «тук-тук».
Уже ближе. Станционный обходчик проверяет исправность тормозных букс.
«Тук-тук». Совсем рядом, у вагона.
- Мужчина…
- А?! Кто?.. Кто
тут? Что?.. Что надо?
От
приподнятой вверх руки направленный прямо в лицо, слепящий пучок
света. И удивлённо, из непроницаемой взглядом темноты:
- Жидо-о-овка…
- Иван! Ты что?
Приказа не слышал?! Самолёты… Гаси! Гаси к такой-то…
И дальше уж совсем
мужское.
«Двое… Их двое».
- Мужчины…
Пожалуйста… У меня…. У меня мальчик умер. Маленький. Сынок…
Боясь, что вот-вот прервут, не дадут договорить, уже из последних,
ещё оставшихся сил, на выдохе:
- Похоронить
бы… Пожалуйста…
После небольшой паузы, из темноты, с
нескрываемой застарелой злобой в голосе, первый («Иван вроде бы?»):
- А сама? Руки что
ли отвалятся? Вечно вы, жиды, на чужом горбу хотите!
- Я не могу… У меня ещё девочка.
Совсем маленькая. Три годика. Нельзя. Нельзя отстать от поезда. Мы ж
можем долго стоять, а можем вот-вот тронуться.
- Иван… Ей и вправду
нельзя. Если проверяем, значит должны отправить вскорости.
Почувствовав поддержку,
быстро - с руки и этому, первому, который
ближе:
- Мужчины… Пожалуйста… Вот,
возьмите кольцо обручальное. Это золото. Только похороните… Мальчика
маленького… Моего…
И, убедившись, что вот она,
чужая, заскорузлая ладонь, остро пахнущая машинным маслом, разжала
кулачок и отпустила маленький, но тяжёлый кружок колечка…
- Иван!
- Ну что?..
- Отдай. Отдай, Вань,
что взял…
- Что? Что отдать то?!
- Что взял, Вань. Не крути.
Зачем оно тебе? На рынок пойдёшь, чтоб за спекуляцию загребли и
бронь, на хрен, сняли? Отдай, Иван... На чужом
горе своего счастья... Сам знаешь… Мы здесь все свои. Вместе. А она?
Сколько ей ещё ехать? И куда? Как она там, где-то, среди чужих? С
малой… Не бери грех, Иван, на душу. Отдай не своё. Отдай…
- Не бухти, глазастый!
И протягивая на черной,
открытой ладони еле видимый металлический кружок почти уже
утраченного мужнина свадебного подарка:
- На! Жидовская морда…
Пацанёнок где?
Приняв с рук на руки почти
невесомое маленькое тельце, не оборачиваясь, напарнику, тому, так и
оставшемуся безымянным:
- Я к пакгаузам.
Достукивай сам. У водокачки встретимся.
* * *
Они оказались правы.
Не прошло и получаса, как перестук железнодорожного молоточка
на длинной деревянной ручке затих где-то там, впереди состава,
теплушку дёрнуло и колёса снова застуча-али, застучали, а потом
зачастили по железнодорожным стыкам:
- На вос-ток.
Тук-тук. На вос-ток, тук-тук…
Роза спала, время от времени
причмокивая и чему-то своему улыбаясь во сне. Она сидела рядом,
молча вглядываясь в этот слабо различимый во мраке тёмной теплушки
маленький комочек оставшейся у Неё жизни.
А ещё через час, позади, в том
месте, где предпололожительно оставалась та самая станция, по небу
пошли красно-оранжевые сполохи. И загремело. «Бум-бум». После паузы
- опять. «Бум-бум»…
Только
то была не обычная августовская гроза.
Станцию бомбили.
Бомбили сильно.
* * *
Ей повезло.
Муж прошёл всю Войну и
вернулся. Вернулся потому, что его очень-очень ждали. И это было
счастье.
Ещё через год после
Победы у них в семье стало на одну девочку больше. И это тоже было
счастье.
А
вот где похоронен Феликс… Успели ли его похоронить… Или он так и
остался лежать там, у пакгаузов, на неизвестной станции… Об этом до
сих пор… До сих пор об
этом не знает никто…
