В наш маленький аул в войну был эвакуирован чуть ли не весь
Ленинград. После войны все уехали. А одна женщина осталась. Ей, видимо,
просто некуда было ехать. Мы, родившаяся после войны голодная детвора,
тех не видели, а эту принимали за инопланетянку. Нас пугали ее (долго
будете смеяться) боты! Жакет! Все это привезенное еще оттуда, из
Ленинграда, носилось больше десятка лет, и почему-то не менялось на
лапти или валенки, на фуфайки и полушубки. Не менялось, но и не старело,
не худело. И еще пугали нас огромные очки на орлином носу, за которыми
были густые черные брови. Брови и у наших женщин случались такие, но
чтобы такой нос! Об очках и говорить нечего - это
уж вовсе из иного мира. Мы с ней дружили.
Она была учительницей, ставила мне пятерки по русскому, по литературе,
по истории. И не ставила двойки по химии, физике и прочей муре, которую
я, как ни старался, не мог освоить. Я приносил ей картошку. Иногда и
сваренные в самоваре яйца. По праздникам шанежки. В ее каморке при школе,
мне кажется, вообще ничего съестного никогда не водилось. Чем она
питалась, Бог знает. У нее даже самовара не было. И печь у нее никогда
не была топлена.
Носил я ей картошку не за пятерки. Не знаю зачем. За
книги, наверное. Как она привезла такую библиотеку в аул, я до сих пор
не могу понять. Библиотека сильно
сказано. Но наличие книжек на полках и грудой на полу, меня завораживало.
Придя к ней, я погружался в мир этих книг, и она никогда мне не мешала,
если я даже оставался далеко за полночь, читая при свете чадящей
керосиновой лампы. Она что-то писала за столом, я читал. Я читал толстую
книгу с коричневой плотной обложкой. Этой книгой можно было убить,
настолько она была тяжелой. Читал, ничего не понимая, но завороженный
странным именем - Шекспир. А она писала, наверное, стихи: зависший над
тетрадкой ее орлиный нос при подрагивающем свете казался сказочным и
красивым. Он до сих пор перед моими глазами. Она меня очень любила.
И тоже не за картошку, конечно. Зимой она моментально слепла
- очки запотевали в сорокаградусный мороз, или
залепляло снегом в буран, а без очков ее зрение было нулевое. И я вел ее
по аулу за руку. Мне привычно было, я был поводырем своей слепой бабушки,
и сводить учительницу в сельсовет за почтой мне не доставляло труда. Ей
приходили письма. Иногда посылки. В них тоже книги и журналы. Доставал
я их из посылки, как какое-то чудо, великий подарок, о котором и мечтать
не смел. За
все за это некоторые мои ровесники возненавидели меня. Им казалось, что
я прислуживаю, «зарабатываю» пятерки. Не скрою, был бит неоднократно.
Заливал кровью из своего носа и немало противников. Мы даже не
знали, как ее зовут. Тогда в аулах ко всем учительницам было одно
обращени - «апа». Без имени-отчества. Наши женщины называли ее просто «маржья»
(синоним слова «русская»), а мужики никак не называли, потому что не
замечали ее. Ближе к старости она все же уехала из аула. Поехала помирать в родной
город. И библиотеку увезла. Я не смог проводить ее, был уже в других
краях. Земля ей
пухом, старой питерской еврейке, привившей башкирцу дикого племени
канглы страстную любовь к русской литературе, Ну, и к Шекспиру, конечно,
которым можно было убить.
