|
|
|
Исход
Не успеет петух в пустоту прокричать под утро…
Только ты не помнишь, когда это всё случится -
то ли будет война подлый путь свой торить по трупам,
то ли будет весна потакать оголтелым птицам,
или снег снизойдет, как приходят по чью-то душу.
Нет, не вспыхнут слова на стене приговором свыше
посреди кутежа, не порвет в лоскуты затишье
обезумевший колокол - гулкий, надсадный, ушлый.
Даже пес во дворе не зайдется истошным воем.
Ты всего лишь почуешь, что трижды успел отречься
от всего, что тобой лелеялось, как святое,
от подобия бога, от веры своей скворечьей.
Не успеет петух… Что ж, вполне заурядный случай.
Может, это и к лучшему. Что за утрата, право? -
птичья вера какая-то, лепет чудной про травы,
муравьев и сверчков, водомерок и рыб летучих,
про родство с тишиной, населенной, хотя и зыбкой,
ну, и прочую блажь. В общем, даже не вера - ересь.
Но ты чуешь исход - все сверчки зачехлили скрипки,
и к чужим берегам чудо-рыбы летят на нерест.
И насколько хватает глаз в бесконечном поле,
в небеса уходящем, к воздушным вратам ковчега -
золотая пыльца. Эмиграция человека
из себя самого происходит почти без боли,
порождая чудовищ. Ты знаешь об этом, ёрник.
Человек это дом, но твоих домочадцев детства
не останется вовсе, лишь старый запойный Йорик,
обезьянкой шарманщика будет в тебе вертеться.
Кто ты нынче и что ты - рыбак без сетей и лодки,
полководец без армии или отец без сына,
или просто блаженный без Господа? Всё едино.
Не успеет петух вырвать крик из лужёной глотки…
Старьевщик Ефам
«Вспомни, какой мой век: на какую суету
сотворил Ты всех сынов человеческих»?
Пс. 88, 48.
Живет себе человек, и чем дальше - проще,
все проще и глубже глядит человек на вещи.
Старьевщик Ефам на судьбу никогда не ропщет,
он скуп на слова, отрешен и совсем не сведущ
в курсах на рынке правд, но зато, он дока
в ценах на время, что, еле дыша, ютится
в утлых часах, и на свет, погруженный в стекла
масляных ламп и в проваленные глазницы
гипсовых римских голов. В запылённой лавке
латаных древностей, словно в ковчеге Ноя -
всяческой твари по паре - брелки, булавки,
маски, картины, куклы с их заводною
шаткой походкой - весь тлеющий мир, который
непостижим и разрознен, текуч и зыбок…
В датских и прочих отечествах бедный Йорик,
Йорик живей всех живых, как и прежде, ибо
всё возвращается в прах, обращаясь снова
тайной, симметрией, почвой, пыльцой, дыханьем
блудного ветра - всей сутью своей, основой
коловращенья вещей… Бог с тобой, лехаим,
старый еврей, пусть тебя берегут глазастый
бронзовый Ра и фарфоровый сонный Будда.
Ты по утрам говоришь им негромко - здравствуй,
слышишь, они отвечают тебе - всё будет,
как и должно быть… Ты чувствуешь? - здесь подспудно
вещи вмещают мир, словно мехи вина,
вещи - вместилища, вер и времён сосуды,
и только жизнь необъятна и неизбывна…
Местечковое
«Lasciate ogne speranza, voi ch'intrate»
Dante Alighieri
Се бормотал смешной сверчок за печкой:
В кромешный дождь, похожий на потоп,
По улочкам поплывшего местечка
Блуждает обветшавшее пальто.
Закутавшись в самом себе плотнее,
Цигейковый поднявши воротник,
Оно бредет по тонущей аллее,
По непролазным хлябям напрямик.
Окрест не умолкает зябкий шепот
Продрогших лип, молящихся о нем,
Как будто и поныне дышит что-то
В укромной тьме под штопаным сукном,
Припоминая век, дорогу, имя…
И, вымокнув до нитки, существо
Из драпа и дождя вдруг приобнимет
Древесный ствол, приветствуя его
Пустыми рукавами в безглагольной
Взыскующей тоске, замрет столпом,
Делясь обжитой, в швы проникшей болью
И так и нерастраченным теплом.
И, словно преисполнившись от этой
Насущной траты, выдохнув ой-вэй,
Бредет в обетованный омут, в гетто
Воспоминаний - к призракам своей
Пустыни одиночества - вот лавка,
Где весело бранятся молотки
Жестянщика, вот скрипочка, заплакав,
Вновь разрывает небо на куски,
Вот рыночного дня картавый идиш,
И тополь, что ютится у реки.
Оставь, входящий… ты уже не выйдешь
Отсюда, всем надеждам вопреки.
И все, что ты увидишь здесь и встретишь,
От лебеды до белых облаков -
Пустых одежд пылящаяся ветошь,
Суконный хлам на вешалке веков.
По улочкам поплывшего местечка
В кромешный дождь, что льет по четвергам…
......................................
Не то смешной сверчок бубнит за печкой,
Не то весь белый свет трещит по швам…
Мальчик Мотл
Заблудишься во времени и выйдешь
в недостоверном прошлом, где на идиш
картавые вороны жизнь бранят,
где пляшут от зажженной богом печки,
и липы обветшавшего местечка
кадиш, качаясь, шепчут - так обряд
становится природой, чудом, речью.
Ночь - черный кочет, утро - белый кречет.
Какую зябкий март кричит опять
утрату? Что за горькая наука?
И мозговою косточкою звука
дается тишина, чтоб испытать
подробностями слух, и, как безумец,
скитаешься в пустынях утлых улиц,
язычник безутешный, вечный жид.
Но детский смех заплещет у ешивы,
почудится - пока еще все живы,
и все, конечно, долго будут жить.
Заблудишься во времени, и снова:
век бесноватый, холод баснословный,
но март уже прозрачен, невесом.
Зима вот-вот надломится и рухнет,
задышит ослепительная рухлядь
домов щербатых в воздухе сквозном.
Зима… Трамвай кочует, коченея,
по кольцевой, и ветром-книгочеем
до дыр зачитан города талмуд.
Тут истлевают сутки по мгновенью,
и сыплются времен разъятых звенья,
и всё блуждает мальчик Мотл тут.
Пища Зверя
Каждому по его оголтелой вере.
Видишь, волнуется море. По счету три
выпустили дракона на волю, зверя.
Левиафан очнулся. Замри, смотри,
ненависть пожирает всё, что покуда дышит:
дерево, птицу, память, родную речь -
суржик певучий, картаво-гортанный идиш.
Эй, Молдаванка, почем нынче тут картечь?
Ненависть выпивает свет в голосах и лицах,
лакомится стыдом. Это редкое блюдо, но
брат мой сгорает, и небо Аустерлица
над Куликовым полем ему видно,
там, где уже на костях замутили пляски
пастыри бесноватых, и об угли
жгут свои пятки свирепые их подпаски -
джунглей фейсбуковых новые маугли.
Каждому по его сумасшедшей вере.
Чем бы себя ни тешил теперь дракон,
Бог в человеке - главная пища Зверя.
Так уж оно устроено испокон.
©
О.Горшков
|
|
