Обычный дом
В городке Джеймстаун в Северной Дакоте есть дом, который в
начале XX века
построил для своей семьи и
много лет жил очень богатый бизнессмен Джордж Лудз.
Сейчас там
музей старинных вещей XVIII-XX веков. Дом просто ломится от
экспонатов,
в основном полученных от населения, а так же
принадлежащих когда-то хозяевам дома.
Обычный дом снаружи. Но внутри
Его не обойдешь на раз, два, три;
Он позапрошлому, поди, ровесник веку.
Он уникален, что ни говори,
В нем все вокруг, куда ни посмотри,
На совесть послужило человеку.
Он словно книга. Первая глава -
Тончайшие на стенах кружева,
Картины, вазы, столики, портреты..
Хозяина скорбящая вдова,
И вышитая ею же сова,
Хранящая семейные секреты.
Картина, что в столовой, хороша!:
На ней индеец, явно не спеша,
Сидит волшебной накурившись травки;
За свой портрет он не дал бы гроша.
Кто знает, где сейчас его душа,
И с чьей душой она в единой сплавке.
Витражные узоры на окне
В гостиной, а немного в стороне
Живет рояль, и на пюпитре ноты
С красоткой, в длинном платье, на коне,
А надпись "Посвящается жене",
Еще хранит остатки позолоты.
Кувшин хрустальный, чистый, как слеза.
Он сразу не бросается в глаза,
Однако после просится в картину.
Я, в общем, и не "против "и не "за" - кувшину подошла бы бирюза.
Мне лишь бы не отвлечься на рутину.
А вот и кухня. Грандиозна печь.
Так манит тут же что-нибудь испечь.
Чугунная, литая и с узором.
И коли о печи заходит речь,
Такую явно следует беречь,
Порой лаская восхищенным взором.
В хозяйской спальне, сплошь до потолка
Расписанные мастером шелка
И манекены в платьях иль без оных.
Достойный женских хитростей ликбез
Как без диет воздействовать на вес,
В корсетах, нижних юбках, панталонах....
Да, у хозяйки был отменный вкус!
Наматывайте, барышни, на ус!
И бабушки! У вас, пожалуй, тоже
От вожделенья скопится слюна
При виде шляп, но среди них одна,
Что вас заставит прошептать: "О боже!"
В конце необходимый эпилог!
Чтоб завязать на память узелок,
Что не подвластен ни векам, ни моде.
Успеха всей коллекции залог,
Воздушность черных шелковых чулок,
Случайно обнаруженных в комоде.
Разговор с кроватью в старинной гостинице
Ну что скрипишь основою кленовой?
Ты, говоришь, была когда-то новой.
Да, слишком многим предлагала ложе -
Седому капитану с красной рожей,
Влюбленным, убегающим из дома,
Уверенно ведущим и ведомым.
Вельможей обряженному пройдохе,
И лучшему любовнику эпохи.
И даже дочке местного раввина,
Что шла к тебе, несчастна и невинна,
А поутру, к твоей прижавшись спинке,
Справляла по невинности поминки.
И той служанке старого отеля,
Которая тебя под утро стелит,
И пыль стирает с мебели старинной,
Что в первый раз легла в твои перины
И вспоминала изредка в печали
О том, как их секретно обвенчали,
И он к тебе привез ее, как к маме,
Лица коснулся жаркими губами...
И называл единственной на свете,
А по утру исчез, как вольный ветер...
И пусть себя считала ты дубовой,
Но принимала в сущности любого.
И ранивших кого-то, и ранимых,
И с женами чужими анонимов,
И каждой повидавшей виды частью
Под ними ты с такой скрипела страстью...
А вот сейчас на простыне измятой,
Пригрела утомленную меня ты.
Да, говоришь, любовь всегда слепая...
Ну, помолчи! - Мой милый засыпает.
* *
*
Чудесный день. Известная актриса
Прекрасна в неге утреннего сна,
На белой скатерти соседствуют нарциссы
С бутылами французского вина.
Флиртуют рюмки с хрустaлем бокалов,
Горда салфетка острым уголком,
А платье, что вчера ее ласкало,
Лежит в обнимку с шелковым чулком.
И свету позволяющий пролиться,
На окнах дремлет сочный терракот.
За ним воркуют голубь с голубицей,
На солнце нежится пушистый сытый кот.
Швейцар, под стать ливрейным эполетам,
Немало видел на своем веку…
Года идут. Весну сменяет лето,
Слагаясь в подневольную строку.
Унылый день. Забытая актриса
В тяжелом сне почти обнажена.
На грязной скатерти, среди крупинок риса
Бутылка от дешeвого вина
Бросает грустный взгляд на дно бокала.
Салфетка в пол уткнулась уголком,
А юбка, что прибежища искала,
Лежит в соседстве с тощим кошельком.
И свету внутрь мешающий пробиться,
Тоскует штор облезший терракот.
В окно стучит слепая голубица,
И к ней крадется беспризорный кот.
Старик в обносках дамского жилета
За баком мусорным свой доживает срок…
Все тот же двор. Сменяет зиму лето.
А жизнь осталась где-то между строк.
Зеркальное
В гостинной зеркало. Оно
И наказанье и награда,
Дуэт лисы и винограда,
В потусторонний мир окно.
Оно вмещает и хранит
Безропотно и деловито
Диванчик бархатом обитый,
Пустой столешницы гранит,
Рояль, мою с браслетом руку,
Бокал, наполненный вином,
Лицо, скрывающее скуку -
Все это в нем отражено.
Но мир причудливо устроен,
И чтобы мой смутить покой,
В зал входит, моложав и строен,
Седой мужчина, но какой!
И словно школьница, украдкой,
Я в зеркало бросаю взгляд.
В порядке серьги и укладка,
Глаза о многом говорят.
Очерчены красиво губы
И грудь колышется слегка.
Поверьте, до чего же любо
Знать, как ты встретишь мужика!
Своим довольна отраженьем,
Я улыбаюсь, как во сне.
Уж не минуемо сближенье
И он идет... но... не ко мне.
И зеркало, как враг-вредитель,
Все повторяет без прикрас,
Как я шепчу «не уходите,
Я так мечтала встретить вас.»
В гримасе расплaстались губы,
Унылo обострился нос,
И стал непоправимо грубым
Тон обесцвеченных волос.
Непозволительно набрякли
Под стеклами очков глаза,
И серой, неказистой тряпкой
Повисла платья бирюза.
Весь вечер может быть испорчен
И зеркало тому виной.
Я с отвращеньем рожу корчу...
И становлюсь к нему спиной.
Перечитывая Kуприна
Пока свежо, туманно и темно,
И звук шагов унес с собой прохожий,
Я растворяю в комнате окно
И ночь вдыхаю обнаженной кожей.
Я, на затылок руки заломив,
В истоме сладкой расправляю плечи…
Мне вновь тринадцать, имя - Суламифь,
И я готова к предстоящей встрече.
Невада
Здесь торжествует солнца беспредел.
Абсурден полдень не дающий тени
И не тактичны мысли о воде,
Не говоря уж о кусте сирени.
Зной тут на столько почву иссушил,
Чтоб выжить в иглы превратились листья.
Бездонна даль бледнеющих вершин
И неба синь - узор лазурной кисти.
Прожилки гор, как русла снежных рек,
Ажурностью смущают трезвый разум,
Щекочет ухо придорожный треск
И широта не обозрима глазом.
Чубами красит рыжая трава
Холмов песчаных бежевую сушу...
А я пытаюсь нарядить в слова
Невады обжигающую душу.
Плес
Покачиваясь, ели плыли,
Плакуче-плавно вдоль реки.
С дорогой, блеклою от пыли,
Река лилась вперегонки.
Был тихий плеск волны блестящей
О кромку рыжего песка,
И росчерк чайки, вниз летящей,
Воды коснувшейся слегка.
В свеченье неба серебристом
Луч солнца нежил облака,
И приласкал седую пристань,
А с ней и лодку рыбака,
И старый катер на приколе,
И весь к воде летящий Плес,
От куполов и колоколен
До левитановских берез.
©
Л.Лурье