* * *

Зима, зима...
и пауза в словах,
многозначительна снегов холодность
на улице, во мне и в моих снах,
исходников расходных безысходность,
снуют по мёрзлым веткам воробьи,
чирикают о всякой канители,
и как-то глупо думать о ту би –
ту би или не ту – ну в самом деле.

Зима, зима...
паскудная пора,
да ерунда – сезонная подробность,
обычный лед в обычности ведра,
пришедшего от времени в негодность,
и тут уж хоть крути, хоть не крути,
но и весной, того что не успели,
нам не успеть – растает снег, ручьи
домоют, что не вымели метели.

Зима .. зима ..
спокойна, как мертвец,
меланхоличность дров и непригодность
ни черных древ, ни пастбищ для овец,
ни вычурных лошадок иноходность...
я разбиваю взгляд, до глубины
зимующей пытаясь доглядеться
осколками зрачков в глаза зимы,
она мне лед прикладывает к сердцу.

И замирает весь круговорот,
я из ледышек складываю слово
направо слева и наоборот,
одно и то же, пошло, бестолково.

Ушла б в запой. Да толку от него –
еще сильней раскачивает кресло.
Я б умерла, но только до того,
как началось сознательное детство.

Будет февраль

Просто зима,
просто холодный день,
и на домкрат поднята голова,
я бы сама
лету открыла дверь,
если бы знать где она и когда.

Просто зима,
лезет в друзья метель,
и на столе
пыжится самовар,
стынут дома,
крышами ждут капель,
я – в декабре.
и на душе – кошмар.

Будет февраль –
взвоют во всю ветра,
им подпоют мартовские коты,
лучше б соврал
август позавчера,
будто у вьюг сердце есть и мечты,
лучше бы дождь
выплакал в октябре
всё, что во льды выродилось, в снега,
лучше бы дрожь
пламени в угольке,
чем замерзать возле костра векά.

                      * * *
Я – дерево без веток и корней.
Мне не нужны земля, вода и воздух.
В однообразии безликих дней
осколками от взглядов стали звезды,
занозами в отмершей ткани, и
нарыв луны пульсирует от боли,
в бинтах стерильных запакованы
бабьём не остановленные кони,
и в искривленьях дождевых зеркал
такие суетливые уродцы,
как будто кто-то взял да и украл
и солнце, и весь мир под этим солнцем.

                   * * *

Жаль, что у меня нет метлы,
жаль, что у меня – лишь снега,
разной масти псы и коты
бегают туда и сюда
в доме не родившихся снов
под протяжный вой тишины
в городе сбежавших ветров
маленькой заблудшей страны
на планете не голубой,
ищущей то света, то тьмы,
там, где говорю я порой –
жаль, что у меня нет метлы.

Я бы полетела туда,
где всегда цветут васильки,
у пруда растет лебеда,
и гусиный пух вдоль реки,
где мелькает щучья спина,
черная от тени воды,
а рассвет – любви пятерня,
а закат – из сада плоды
яблонева падают вниз
в мягкую густую траву,
слушала б диковинных птиц,
ела бы траву-лебеду,

уходила б в ночь в те леса,
где избу построил медведь,
в дикие его бы глаза
стала бы глядеть и глядеть…
Напекла б ему пирогов,
не для бабки, а для него –
Ешь, медведь, и будь ты здоров,
просто будь, а так – ничего.

Чудеса

Что-то приключилось со мной -
снег не тает больше в руке.
Может быть я стала зимой
в сереньком и тесном мирке.

Может нет и вовсе его,
только миражи да туман,
или запотело стекло
в кратере потресканных рам

в доме между двух площадей,
в комнате, белёной не мной,
там заварен в банке шалфей,
расцветают даже зимой

дички под окном и сирень,
у черемух вечно весна,
там обычный пасмурный день –
чудеса во все небеса.

Черно-белое

Мне крылья даровали при рожденье
два ангела-хранителя. Один
кипенно-белым был, второй - из черни,
к заутрене один, другой - к вечерне
в означенное время приходил
с одним крылом в мой разум черно-белый,
и наблюдал, и Слов не говорил,

всё в белом свете видел ангел первый,
всё черное второй боготворил,
один – рассветом, а другой – закатом,
один – улыбкой, горечью другой,
один наполовину был крылатым,
бескрылым, приходящий с темнотой,
наполовину. Оба – не летали,

с тоской глядел на небо черный птах,
земли не чуял белый под ногами,
и, голову сломя, за облаками
бежал, в ополовиненный размах.
Ему казалось – он за гранью неба,
там, где без крыл над тучами парят,
и падают, когда поверят слепо
всему, о чем другие говорят.

А за моей спиной – смертельной ношей
две жертвы, два полета, два рубца...
мне при рожденье дали вместо кожи
нарыв под оперением птенца.

И я лечу калекой однокрылой:
кипенно-белым режу черноту,
дарованным чернеющим надрывом
ору, святую перейдя черту.

                           * * *

Была бы рада жить обычной жизнью,
варить борщи, тупые сериалы
смотреть, быть серой незаметной мышью,
и есть такая – без потенциала,

но в голове моей, похоже, сдвинут компас,
я перепутала к чертям все части света,
по шутке злой впихнули в ржавый корпус
нечеловека, но и не поэта...

мне утром встать – почти самоубийство,
мне ночью лечь – приравнено к воскреснуть,
воспринимаю ложь, как в спину выстрел,
не жгу свечей и не целую крестик,

понять хочу – зачем наступит завтра,
к чему опять пустые разговоры,
но уголок в тетрадке смят и загнут,
и до костей обшарпаны заборы,

стал рудиментом мой почтовый ящик,
там пауки хранят и чинят сети,
у позвонков недостающий хрящик
голодным псом в углу укромном съеден...

сейчас совсем другое время суток,
другие типы лиц и просто типы,
а я сюда из прошлого – как будто
неподходящей пуговкой пришита.

                                                   © Н.Корнеева

НАЧАЛО                                   ПРОДОЛЖЕНИЕ                                       ВОЗВРАТ  

Предыдущие публикации и об авторе - РГ №8 2025,  №1 2024, №9 2023г.