* * *

На утро подавали свежий дождь,
немого света и немного ветра...
по веткам пробегающую дрожь
едва приметно,

о чем-то перешептывался лес,
о чем-то сонно бормотала речка,
с причала продавали на развес
в кулечках Вечность...

вода ершилась оспинами брызг,
в себя вбирая дождевые капли,
рассвет – луны сухарь почти догрыз,
со всех сторон тянулись дирижабли

тяжелых туч, мелькали иногда
меж ними звезд последние огарки,
покачивались мерно провода,
пожуркивала в желобах вода...

мир в испаряющейся нимбовой огранке
был свеж и чист – без помыслов, без слов,
мир пел на языке колоколов.

Перетекаем за

ручьи разбегаются, тонут в реках,
вливаюсь в толпу человеков,
становлюсь толпой.

переходим дороги массой
серой, подвижной и безобразной,
статической.

врываемся в двери и окна,
отрекаемся от горизонта,
перетекаем за.

прёмся перебродившим тестом,
не хватает земного места,
не отзываемся
на имена, глядимся в затылок,
в нашей бесформенности наша сила,
раскраиваем черепа.

перешагиваем через первых,
нескончаемые резервы
выплевывает толпа.

прирастаем друг к другу локтями,
разговариваем с новостями
не раскрывая рта.

монолитом не несокрушимым
равняем с землей вершины,
обгладываем до хребта.

реки сбегаются в океаны,
толпа превращается в строй,
когда становится главным
тот, кто не был толпой.

Не панацея

Мне как на грех – весна – не панацея
ни от тоски, ни от тягучих дум,
передо мною чистый лист бесценен -
пока на нем чего-то ни черкну..

пишу...и морщусь – он от ран чернильных
не стонет – молча сносит злую боль,
когда б мои слова кровоточили,
а не бумаги скорбная юдоль,

когда б строка моя – живая рана,
но не следы от колкого пера,
глазеет с мониторного экрана
охочая до света мошкара
ненужных слов, неточных многоточий,
кружит под одиноким фонарем
который не горит – давно испорчен –
коптит и задыхается враньем –

не те слова! не те! а где взять нужных?
и в голове моей – осиный рой,
но может быть в горе словесных стружек
пусть недоразвитый, неправильный, сырой,
отыщется один – хотя бы строчка –
написанный не буквами, но стих.

мои стихи – всего лишь дёгтя бочка,
и ложка меда не страшна для них.

Некрополь

Я выхожу на размытый дождями путь,
падаю в лужи – под лужами лед да пропасть,
сколько минут, сколько жизней должно минуть,
чтобы построить мне собственный свой некрополь.

Стану в нем жить – неживая по сотни раз
(город песка не рассказанных мной столетий),
петь на закате единственный свой рассказ,
и замолкать на не встреченном мной рассвете.

В гости ходить то к одной, то к другой себе,
скучно кивать на невыплаканные взгляды,
и наплевать – кто находится в той избе,
где ни креста нет, ни имени, ни ограды.

Где отражение бродит само собой,
тень ускользает лишь только наступит вечер,
где ежедневно уходит душа в запой,
осознавая, что опохмеляться нечем.

я бы настроила улиц и площадей,
серых проспектов, беспамятных переулков,
растормошила бы умерших всех людей
в городе, где никогда не наступит утро...

вышибла на одной из зыбучих скал –
первую букву последнего алфавита,
если хоть кто-нибудь смог бы, то прочитал
стертый иероглиф, написанный до санскрита.

Ну а пока – выхожу на размытый путь,
в старых песочницах строю дома да замки,
город, в котором живу я, широкогруд...
жаль только вывернут наизнанку.

Кружева из морфем и форманты звуков

Я опять возвращаюсь в 20-й год,
там, где солнце в стакан с молоком падёт,
там, где ранняя раненая зима,
прошлогодняя осень и я сама,

где слова – молодых жеребят табун
жадно пьет из реки, теребя двух лун
отражения, мягкой берет губой
огонек то красный, то голубой,

под водою прозрачной на самом дне
разноцветные камушки, а над ней –
пароходов гудки, из трубы дымок,
и мой дом от любви до костей продрог,

а у дома – трава зелена, мягка,
а за домом – колодец и яблок – тьма –
краснобоких, веселых и золотых,
и рябина нашептывает мне стих,

я не в силах слова разобрать – смеюсь,
и не чувствую горький рябины вкус,
и не верю что корни так глубоко,
и что солнце не падает в молоко,
что мой дом не вздыхает и не грустит,
и что сердце нельзя разорвать в куски,
что слова – это только скопленье букв,
кружева из морфем и форманты звуков.

где еще понимаю о чем трещат
под окном трое взбалмошных сорочат,
где могу промолчать в одиночку жизнь,
где уверенна – смерть – это атавизм.

вспоминаю...
но вьюги мешают мне
даже в мае..
бесптичье...
молчание

Не требует интерпретаций

всё о тебе – и небо, и земля, мой выдуманный, мой непоправимый,
и даже ненавистная зима согреть меня пытается – лавиной –
холодными снегами – и глядит заботливо, и поправляет пледы,
такие белые и нежные на вид, что постепенно забываю – где мы,

дыхание мое – лишь изморозь, а голос мой – охрипшие метели,
а я живу – сама с собою врозь. и звезды все давно перегорели,
чем заменить придуманного мной, когда все выдумки – закончены до срока,
мои слова стоят к стене спиной, в покорном ожидании итога.

весна – весной, придет – не удержать  –  капелью разрыдается веселой,
растает снег, трава за пядью пядь взойдет на нежной коже чернозема,
набухнут почки, лист проклюнется птенцом из надоедливой скорлупки,
вздохнет и улыбнется улица, забрызгав грязью новые обувки,
всё – как всегда, всё – как и должно быть, устроят потасовку с воробьями
скворцы в скворечнях, цокотом копыт пойдут дожди лесами да полями,
от копоти отмоют города да прополощут ото сна поселки...
и в редкие цветущие сорта нарядят виноградника метёлки,
пугнут грозою майской раз-другой на всякий случай хулиганки тучи,
и, словно извиняясь, радугой улыбку во всё небо нахлобучат.

весна... всё оживет и запоет... потянется к загадочному небу,
мой утонувший в луже самолет бумажный приготовится к побегу...

мы полетим за тридевять земель, где вечный май и не бывает снега,
где даже сны не снятся о зиме и нет в помине ноева ковчега,
где не растут мосты и города, где нет аэропортов и вокзалов,
где слов золотоносная руда не вынута из скального оскала
на брошки, на колечки, на колье... еще не обесцененная пробой,
где небо приросло хребтом к земле, не изуродованной ни одной дорогой,
там нет названий птицам и луне, всё безымянно, праведно и зримо,
там, где еще не знаю о тебе, и где Любовь не сделали мейнстримом,

в прозрачных реках – резвые мальки, в густых лесах – не стрелянные звери,
на лунный свет слетаясь, мотыльки не долетели – значит – не сгорели!
там все деревья – сами по себе, в садах не зреют яблоки раздора –
(там нет садов), цыплят там по весне – не сосчитать, там вместо разговоров –
щебечут птахи, шелестит листва, ветра поют, раскатывают волны
под тихий аккомпанемент песка, там горы величавы и безмолвны,
а по ночам – от искренности звезд земное перехвачено дыханье,
всё тишиной пронизано насквозь, – там, где никто не потревожит камни,
где каждый миг – Поэзия без слов, где воздухом – дышать не надышаться...
где красота оставленных следов не требует интерпретаций...

где я – птенец – синицы ль, журавля... неоперившийся и желторотый...
где небо и земля – все без тебя, где никогда я не узнаю – кто ты.

Слагавшему стихи навзрыд

                      "Февраль. Достать чернил и плакать!
                       Писать о феврале навзрыд..."
                                 Борис Леонидович Пастернак

Февраль. Еще не слышно всхлипов.
И грохот слякотный сокрыт.
Метель оплакивает тихо
слагавшего стихи навзрыд.

Еще подкатывает к горлу
безудержный кровавый ком,
и человек в одеждах черных
не отражается окном.

Еще не выдуманы Анной
три судьбоносных буквы А.
Еще не слышно речи бранной
пока не кончена глава.

Еще восход не залит кровью,
еще веревки не дал в дар,
еще не ставят в изголовье
крестом тяжелым гонорар.

Еще живут и под собою
былую чувствуют страну.
Еще не брошены судьбою
серебряники на кону...

За три целковых на похлебку
не отрекаются от Слов,
и за шесть гривен взяв пролетку –
навзрыд. До выбитых зубов…
о феврале, о том, что было
писать...
о том, что не сбылось...

На ливни выменять чернила
и молча вбить последний гвоздь.

Экзистенциальное

кто я? какая земля во мне...
корни мои уходят в какую землю...
стоя сгорать в не растраченном мной огне
или упасть в ноги гнилому стеблю...
или кричать – господи, помоги,
или молчать – кто мне теперь поможет?
только лишь смерть алкает впереди
или кусок счастья последний брошен
мне, как собаке, не знающей ни цепей,
ни очага сытого не чужого...
дочь, оглушенная эхами площадей,
мать, ослепленная судорогами зова..

где я? какая земля вокруг,
дети мои – плоть от плоти и кровь от крови,
глядя в глаза нарожденной эпохе – врут,
вровень со мной с камнями наготове.
птицы летят – не чувствую ничего,
листья шумят – ни слова не понимаю,
птицы молчат, чтоб не выболтнуть лишнего,
листья летят потому, что их подметают.

небо мое! что ж ты прячешься под листвой?
ну, ка – вставай! да греми так, что б я оглохла.
молнии дай – ослепи, отрезви и – пой!
так чтобы я от слез своих не просохла.
пала бы ниц пред тобою – твоим огнем,
тем, что сожрет сорняки да гнилые стебли,
и я, сгорев в жутком огне твоем,
новым ростком новые вскрою земли.

                                                   © Н.Корнеева

НАЧАЛО                                      НАЗАД                                        ВОЗВРАТ  

Предыдущие публикации и об авторе - РГ №8 2025,  №1 2024, №9 2023г.