Космос Кафки

                                                   К 140-летию со дня рождения

                    
                            1929-2023

           Франц Кафка…
          Он вскидывается в середине ночи: сон прерван резко. Он напоминает худую встревоженную птицу: с огромными глазами и больной душой; и трактир, в котором в недрах сна он встречался с Гофманом, словно вибрирует в пространстве не большой комнаты, служащей жилищем.
           Писал ли Кафка по ночам?
         «В исправительной колонии» детально восстанавливая жуть кошмара, писатель призывает к отказу от жестокости, разрушая образ ее, данный страшной, безумной машиной казни.
         Таких не изобретали в реальности: хотя суммарно человеческая жестокость, проявленная за обозримые временные пространства, поражает своей изощренностью…
     Грегор Замза, уже превращенный в неприятное, огромное насекомое, толкнув дверь, заглядывает в комнату: у него человеческие глаза, и они светятся такою мольбой о сострадании…
          «Превращение» призывает к оному: кто бы ни был, во что бы ни превратили обстоятельства – всякий достоин оного: как помощи, поддержки.
     …добрый волшебник, выйдя из книги Гофмана, походя возвращает несчастному Замзе человеческую внешность – но это совсем другая история.
          «Процесс» громоздится…
    Он прорастает в метафизические небеса, и та реалистичность, с какой обстоятельно восстанавливает Кафка детали знакомой ему яви, делается жуткой: учитывая объемы абсурда, задавившие человеческую жизнь.
        Кафка возвращается со службы: всегда одною дорогой, по витой улицы, под наблюдением башен и черепичных крыш, одинокий насквозь, грустный, тревожный…
           Как ненавидел параграфы и циркуляры!
           Они, словно оживая, врываются в полосы страниц, превращаясь в странные персонажи…
          Как в «Замке» – в который не попасть: и есть нечто бесконечно муторное в нагромождение иерархий: всё больше, больше, сложнее, сложнее…
         Кафка обожал литературу; он к книге относился, как к сакральному предмету, и, создавая свой фантасмагорический, в котором ничего светлого, в каком все светло – мир, не думал – попадет ли тот в действительность – всегда условную, впрочем; станет ли частью мира всеобщего…
          …где все длятся нелепые процессы, по-прежнему недоступны замки, и. если и нет подобных машин казней, жестокости не убывает.

       Он кажется лишенным тщеславия: хотя прижизненные публикации были, даже премия Теодора Фонтане, и сегодня считающаяся одной из престижнейших в Германии, досталась ему, даже переводы некоторых рассказов на венгерский и чешский языки промелькнули, но все это – как будто фоном, фоном…
           Главное – та неустанная внутренняя работа, которой он жил, сообразуясь с реальностью, как с врагом, без конца фиксируя все в дневниках.
        Его сознание предельно ясно: на протяжение всех кратких лет: он не использовал никогда веществ, затуманивающих ум: даже к чаю относился пренебрежительно: и именно поэтому произведения его воспринимаются, как голый реализм: данный под градусом вторжения в реальность потустороннего.
           Что может быть реалистичнее описания ареста Йозефа К.?
         Или первого похода этого персонажа на судебный процесс: тут дом сделан так, что в него можно войти – вслед за Йозефом, несчастным Йозефом, ставшим объектом потусторонней игры, несчастным Кафкой, чей двойник бродит по страницам романа.
       В дом можно войти, увидеть противных, приставучих детей, ощутить пресные запахи скудного житья, заглянуть в скучные, тесные комнаты…
       …кстати: экранизация – вещь практически невозможная: ведь ни язык, ни особенности манеры большого писателя ей не поддаются, переносится только сюжет, да и то – теряя: в силу разной специфики искусств; тем не менее, экранизация «Процесса», исполненная Орсоном Уэллсом великолепна: и даже перенесение действия на американский континент представляется чрезвычайно уместным.
        …как режиссер сумел передать таинственный дух Кафки, словно пропитывающий собой фильм?
            Все строится на полутонах, на тончайших нюансах, на последовательности… кошмаров…
            В них ли вводил Кафка?
          Та отчетливость, с которой словесно нарисовано «Превращение», не противоречит яви: кто может поручиться, что так не бывает – правда, Франц?
       И цель рассказа, значительностью содержания превосходящего многие романы, вызвать сострадание: к несчастным и неудачливым, к теряющим все, не нужным никому…хорошо, если сердобольная сестра найдется.
           Замза-насекомое страдает, умирая…
           Вам жалко его?
           Жалко всех…
       Снова наваливает жуть исправительной колонии, где детальное описание машины казни, которой позавидовали бы отцы-инквизиторы, сочетается с садистическим восторгом, с каким повествует о ней офицер, еще не ведающий, что период жестокости завершен, и он сам, адепт машины, станет ее последней жертвой…
      Но – период жестокости не будет завершен никогда: и загадки, какие в «Процессе», в полутемном, огромном, пустотелом соборе будут загаданы, не подразумевают отгадок.
          Чудесно описанный снег в «Замке» - так хрустко идти по нему, так много нападало, и…все будет хорошо, мнится…
            Как же, будет…
           Замок лепится бесчисленными пристройками, текут, наползая друг на друга крыши, и где он – сам замок-то?
            Не понять…
            Цели не осуществляются?
       «Мы никогда не выигрываем, иной раз нам это просто кажется, но такова маленькая любезность, которую даруют нам боги» - писал противоположный Кафке Джек Лондон: казавшийся столь мужественным, так отчаянно вторгавшийся в жизнь: ради победы, обернувшейся поражением.
           Не о том же ли роман «Замок» - если, посмотреть в корень, нагло открыв основную дверь, презрев субординацию?

        Интересно, как расправлялись с Кафкой критики, даже благодушно настроенные: каких только толкований не давалось: тут и марксизм приплетался: мол, бичевание бюрократизма от этого источника, и лупа модернизма наводилась, и сквозь кристаллы магического реализма рассматривали… Кто во что горазд: и фрейдистский психоанализ мелькал…
          …а была – просто панорама жизни: таковой она отражалась в душе писателя: и такой он показывал ее прочим.
             Вернее – отдавал бумаге, не стремясь к широкому показу.
           Недаром – завещал все сжечь: и – недаром – Макс Брод не решился осуществить завещания, подарив Кафку читающему человечеству.