Борис Рыжий и смерть

            
                           1974-2001

1
      Смерть рядом, она гипнотизирует, она…может быть фазовый переход, может – переезд в другую губернию, как считал один из маленьких персонажей Платонова, прыгнувший в воду и связавший себе ноги, чтобы не поплыть…
        У Б.Рыжего нет ничего общего с Платоновым, но смерть в его стихах рвется языками догадок, ощущений, страха, спокойствия:

                                                        Но где бы мне ни выпало остыть,
                                                        в Париже знойном, Лондоне промозглом,
                                                        мой жалкий прах советую зарыть
                                                        на безымянном кладбище свердловском.

         Его речь проста – никаких выкрутасов.
        Его речь волшебна: казалось, таинственная субстанция поэзии наполняет его строки, о чем бы ни говорил.
         Смерть рядом: она в нем: странной капсулой, что раскроется вот-вот.
         Он – своеобразно религиозен:

                                                        Станет сын чужим и чужой жена,
                                                        отвернутся друзья-враги.
                                                        Что убьет тебя, молодой? Вина.
                                                        Но вину свою береги.

                                                        Перед кем вина? Перед тем, что жив.
                                                        И смеется, глядит в глаза.
                                                        И звучит с базара блатной мотив,
                                                        проясняются небеса.

         Речь о метафизической вине, изначальной, зыбкой, необъяснимой, какую можно испытывать, только ощущая Бога, не будучи при этом церковным, формально религиозным.
         Рыжий далек от церкви – его дороги слишком иные: часто дикие, дранные.
    Но такие ощущения, что он передавал – могут быть присущи только человеку, четко чувствующему запредельное:

                                                        Мне дал Господь не розовое море,
                                                        не силы, чтоб с врагами поквитаться –
                                                        возможность плакать от чужого горя,
                                                        любя, чужому счастью улыбаться.

         Тут – космос всеобщности, раскрытый мощным цветком, чьи лепестки словно переходят в линии строк: так мало кто чувствует – особенно в наше время, когда на пьедестал возведены эгоизм и прагматизм.
           Они страшны.
       Они запрещают другим быть: а человечество – единый организм, правда, создается ощущение, ныне болеющий.
          Тем не менее смерть веет рядом – рядом со стихами, образом поэта, она не дает покоя, она гипнотизирует так, что нельзя было не сделать того, что сделал…

2