Ларс
фон Триер
1956 г.р.
Чары Ларса фон Триера
«Танцующая
в темноте» вспыхивает разномастным цветом, когда врываются
фантазии Бьорк, нарушая лад реальности, склоняющей к
самоубийству, о котором, как о запасном варианте жизни, говорит
полицейский, но Сельма ему возражает: мол, нельзя…
И
сама же отвечает другому персонажу, коли уж почти ничего не
видит: А на что тут смотреть?
Грязные задворки, унылые пейзажи, монотонный поезд, фабрика…
Каждый вид – выверен, точно
рассчитан математически, и эстетика фильма такова, будто он –
всем своим завораживающим действом – происходит рядом с тобой,
зрителем, можно войти, раздвинув границы реальности…
Сверх-успешная в жизни Бьорк,
вписанная в обстановку болезни, нищеты, неудачи…
Потрясающая Катрин Денёв в такой же среде: есть в этом нечто
парадоксально завораживающее, амбивалентность жизни закипает
смертельно.
Смертельно всё и закончится:
адски, страшно, в деталях показанное повешение…
…Кшиштоф Кесьловский сделал сие
раньше: в двух вариантах своего великого кинематографа: стоило
ли так – со всей физиологией, с адской бездной натурализма,
эмоциональным шоком прихлопывая зрителя?
Или – так детализируя один из самых жутких моментов человечества
– фон Триер утверждает недопустимость подобной расправы?
Не в средневековье мы…
…пока развернется «Европа»,
застучат поезда, люди из Вервольфа будут вершить свое
правосудие…
Изящно играя со стилистикой Фрица
Ланга, разумеется, Триер говорит по-своему; фильмы его, снятые
очень разнообразно, суммируют свой и только свой мир, чья
неповторимость завораживает…
И надо всем – волшебно-жалобной,
детской бабочкой порхает улыбка Бьорк-Сельмы, ничем не
уступающая знаменитой улыбке Мазины из «Ночей Кабирии»…
В «Европе» цвет появляется впервые, когда
возникает женщина, в купе вписанная, как в пожизненную камеру
себя, своего тела; Триер, словно исследует особенно женский мир,
показывая женщин…прекрасных и невероятных, часто… именно жалких:
как героиня из «Идиотов» случайно попадающая в играющую эту
колонию, героиня – как выяснится в конце, недавно потерявшая
ребенка.
…даже сцена группового секса из фильма – сцена,
за которую Триера долбали, как за безнравственную, смотрится
невинно, как ни парадоксально – детской игрой…
Развернется
действо «Догвилля» - театральное отчасти…
Декораций нет – мы в театре…чем-то
отдающим вариациями Брехта; мы в театре, который есть кино,
которое есть жизнь.
Декорации условны, как безусловен сумрачный
колорит безнадежности: прижившиеся к
такой яви обитатели городка-дыры сами не понимают, насколько
убога их жизнь.
Вероятно, она столь убога для
того, чтобы появилась прекрасная Грейс, сбежавшая от папы –
всевластного главаря концерна гангстеров…
Фильм-алхимия, фильм превращений: как жители, принявшие ее,
Грейс-Кидман, всем помогающую, восторженно заявляющие, что она
расцветила их город и их жизнь, постепенно, не понять, как
произошел поворот, превращают ее
в сексуальную подстилку, в изгойку…
Человеческий протеизм, изменчивость сильно дерут
зрительское сознание: непроизвольно сопоставляешь с вариантами
собственной судьбы…
Любимое становится ненавистным.
Золотое тускнеет – в отличие от
золота.
Опереточен ли финал фильма? Он
только таков, какой мог быть в данном варианте, как стиль
Достоевского, сколь бы хаотичным ни казался, не мог быть иным –
бунинским языком громады Достоевского не изложишь; а в
кинематографе Триера есть нечто от мучительного Федора
Михайловича…
Снова вспоминается улыбка Бьорк:
нежная бабочки детской невинности.
Финал «Догвилля»: Всех убить, город сжечь – логичен –
как еще мог поступить главарь гангстеров,
вытаскивающий свою дочку из дыры, где над нею глумились – после
того, как восторгались.
Она получит власть.
Могла ли получить счастье в городке, где принял ее
милый Том, так и не ставший писателем?
Ответ повисает театрально в воздухе;
а разговоры о высокомерии, в котором обвиняет отца, как в
гордыне, питают желание пересмотреть собственную жизнь.
Много в кинематографе Триера психологических изломов, игл, колющих
сознанье, сексуальности, часто извращенной:
просто исследование, данное через образный строй, через истории…рассказываемые,
скажем «Нимфоманкой»…
Психопаткой хочется
сказать, смешавшей счастье-несчастье в сосуде себя.
Как хороши были детские деревья – как мудро и тонко рассказывал
о них отец: отец, который умрет в клинике
для алкоголиков, как Эдгар По, о котором поведает героине тот, с
кем она проговорит весь вечер, и кого застрелит она: коли так
повернулось…
Финал сильного рассказа Моэма вспоминается: «Дождь» завершается
кратко: Он всё понял…
Толстой, знаток
женской сексуальности, был бы ошарашен панорамами жизни «Нимфоманки»,
смешавшей Захера-Мазоха и Фрейда, Достоевского и… Триера:
Триера-исследователя, Триера, насмехающегося над социумом;
Триера, вдруг показывающего упоительно-хулиганское сексуальное
путешествие двух оторв в недрах мчащегося экспресса…
«Идиоты» невинны – даже
развратничая.
Они – дети, не желают вырастать,
в их коммуне цветет счастье: разумеется,
цветы его будут сорваны, конечно, пытаться достигнуть внутренней
чистоты, выпуская из себя негатив в мир – не получится; но они
пробуют, пробуют, и пейзажи, раскрывающиеся вокруг так милы…
Он сложный – кинематограф
Триера.
Он перегружен всем…
Он показывает
совершенно невероятное: в «Рассекая волны», скажем – как можно
алхимически грязь разнузданной сексуальности переплавить в
жертвенность, как, погибнув, поможет жена обожаемому мужу встать
с больничной койки: врачи говорят – невозможно.
И будут над ней,
когда хоронят в море, звучать небесные колокола, будут –
оправдано.
И будут сквозить, точно
обжигая душу, холодные и негостеприимные виды Шотландии, где
разместилась суровая, фанатично-религиозная община, не способная
понять сущность действ героини.
Волынка нудно
звучит.
Он светлый – кинематограф Триера: просто
нужно пройти всеми этими сверх-сложными ответвлениями лабиринта,
построенного им – чтобы понять: он светлый.
Достаточно, впрочем,
вглядеться в улыбку Бьорк-Сельмы, которую повесят.
©
А.Балтин
НАЧАЛО
ВОЗВРАТ
Предыдущие публикации и об авторе - в РГ №12,