Роберт Пенн Уоррен  

             
                       1905-1989

1

        Ему не понравился роман – только… вставной роман внутри него, являющийся студенческим исследованием Джека Бёрдена, связанным с историей рода… Фолкнеру, зубру и мастодонту американской прозы, при жизни получившему признание (в данном случае – заслуженное), какое редко кто получает, не понравилась «Вся королевская рать» Р.Пенн Уоррена.
      Отчасти странно: ибо ставший (заслуженно, опять-таки) классическим роман Уоррена пропитан и пронизан духом американского Юга, который Фолкнер не просто любил: растворялся в нем, творя собственную, отчасти мифологизированную действительность.
      Есть рассказ Фолкнера «Нагорная победа» – название, сразу ассоциирующееся с самой знаменитой проповедью.
          Рассказ, чье действие происходит по окончание единственной войны, бушевавшей в недрах Штатов – Гражданской; и трактующий формулы добра и зла усложненно: ибо в жизни в чистом виде не встречается ни то, ни другое – смешано всё, увы, переплетено волокнами…
      Схоже трактует и Пенн Уоррен в своем грандиозном романе: всё сплетается, и Бёрден, главный персонаж, выполняя рабочую миссию – тщательно и добротно – не представляет, что дело завершится самоубийством отца: ибо не знает, что разговаривает с отцом, считая им совсем другого человека.
     Одна из кульминаций романа – разговор Бёрдена с судьей Ирвином, завершающийся трагедией, о которой и не мог помыслить молодой человек.
    Кульминаций в романе много: более того – он столь напряженно пульсирует, что воспринимается одной кульминацией, одним сплошным сгущением; и в этом совершенно самостоятельное построение Уоррена напоминает фолкнеровский прием – ибо в романах последнего тоже избыточно кульминаций.
          Тем не менее, Фолкнеру роман не понравился.
          Он не объясняет в интервью почему – просто констатирует.
      Можно заподозрить тайное ощущение соперничества, если бы не знать редкое качество Фолкнера: отсутствие тщеславия.
         А «Вся королевская рать» колышется и растет: учитывая разгул политических интриг во всем мире, точно и жестко показывает механизмы достижения и удержания власти, и столь глубоко погружает в психологические недра, что и себя начинаешь воспринимать несколько иначе.
          Но… Фолкнеру не понравился роман.
         …столь блистательно переведенный на русский В.Голышевым, с таким необычайно живым и пластичным, и вместе – мясным, перенасыщенным густотою жизненной плазмы – языком.
          …пока в «Нагорной победе» продолжают решаться нерешаемые вопросы добра и зла…
          Всё продолжается в вечность – и великие книги тому свидетельством.

2

         Ревут бородатые дубы – ревут мощно: даже по-русски, на другом языке, не на родном пенн-уорреновском англо-американском…
         «Вся королевская рать» - массивное, великолепно исполненное, феноменально переведенное Голышев месиво ярких и смрадных судеб – несколько отодвинуло Пенн Уоррена, как поэта, на задний план; между тем даже по русским переводам можно судить о его значительности именно, как поэта…
          Поэта космоса, ибо дубы ревут так:

                                                               Дубы, морские исполины,
                                                               В струенье спутанных бород
                                                               Колеблят свет – и суть картины,
                                                               Задвинутая, ночи ждет.
                                                               Итак, лежим во мгле дубравы,
                                                               Из мглы, растущей в небосвод,
                                                               Следя, как водоросли-травы
                                                               Под ветром ходят взад-вперед.

       Трагичные, как Шекспир, гармонично-сильные, и все равно ревущие дубы, прободающие звуковой мощью лады привычной яви – ради вполне фантастических ощущений.
        Они и передаются стихотворением, переведенным Чухонцевым, сильно, последовательно, повышаясь, и словно вознося читателя в запредельность, давая возможность соприкоснуться с нею.
          Его стихи – сколь можно судить по русским переводам – тяготели к дебрям, забираясь в оные мощно, по-разному, сильно и стильно; представляя порою месиво судеб, как это сделано было в самом известном его романе.
    Он касался римской истории, причем образы императоров, достаточно неприятные, воспринимались так живо, будто это твои соседи – и по времени тоже…
     Он живописал Флобера в Египте – и французский классик, созерцающий пирамиды, открывался словно по-новому, больше с потрясенной человеческой, нежели писательской точки зрения.
          Пенн Уоррен давал картины Швейцарии, так густо насыщенные деталями и подробностями, что страна – хоть и в определенных своих аспектах – раскрывалась феноменом красоты и уюта.
         И он излагал свой взгляд на библейскую историю: сильно стакнутый с американской явью, мощно представленный, мясной, плотный, и все равно – рвущийся к дебрям духа…
   Так, корпус поэтических переводов Уоррена представлял его, как мастера скорее монументальной живописи, нежели рисунка, и читать интересно так же, как и перечитывать…

3

       …выделить строку, как поэтическое кредо: и мерцает она: переливаясь красками смысла, завораживая, как форма сама, становящаяся содержанием:

                                                          Есть море света. Мир – это притча,
                                                          И мы – ее смысл.
                                                                                       (пер. О.Чухонцева)

          И поэзии, и прозы Пенн Уоррена – коли взять локально части его наследия – хватило бы для величия…
      Гудят дубы: о! они превращаются в нечто феноменальное, завораживающее: они – необычайны сами по себе, ибо эпитет «морские» явно фантасмагоричен, он подчеркивает необычайность жизни, как феномена:

                                                                Дубы, морские исполины,
                                                                В струенье спутанных бород

                                                                Колеблят свет – и суть картины,
                                                                Задвинутая, ночи ждет.

                                                                Итак, лежим во мгле дубравы,
                                                                Из мглы, растущей в небосвод,
                                                                Следя, как водоросли-травы
                                                                Под ветром ходят взад-вперед.
                                                                                  (пер. О.Чухонцева)

         …пока Джек Бёрден в прохладе библиотеки разговаривает с судьей Ирвиным, не подозревая, что тот отец его, и что разговором этим – убьет старика, вынудит совершить самоубийство.
         Пенн Уоррен всегда драматичен: трагедия живет, эпосом гудит в жилах его строк.
        То, что может быть и насмешливым, и язвительным – как будто не слишком важно на фоне разворачивающегося действа: трагедии, встающей в полный рост.
         А в лицо ей - не поглядеть.
         …таинственная тишина при этом вспыхивает загадочною белизною:

                                                                Лежу в дешевом мотеле, и
                                                                Вверх брюхом зубатка скользит,
                                                                Мерцая, всю ночь по реке,
                                                                Черной и с жирным блеском,
                                                                Как масло, тихо сочащееся
                                                                Из кратера. Видишь! звезды
                                                                Высыпали, и река
                                                                Знает их белые имена…
                                                                                  (пер. О.Чуховнцева)

        Ветвится стих, не требующий рифмы, слоится, давая непривычные русскому чувству образы.
       Его стих размашист, здесь гремит, гудит и играет предметами тактовик: так, что даже пересказ истории первородного греха должен быть помещен в мотельную цивилизацию, детализированную обыденностью: