Александр Куприн

                                  1870-1938

        Жизнь показывал плотно, густо, сочно, сам врывавшийся в нее яро и сильно, всё успеть хотел, всё варианты земного бытования рассмотреть…
     Огромный протодьякон – могучий, как древний воин, вместо анафемствования Толстому провозглашающий ему Многия лета: рискующий всем, идущий на это, чтобы не оскорбить собственную совесть.
        Метафизика Куприна своеобразна: она словно проводится суммами образов, их поступков, их жизни.
          Жизни много плещет у Куприна…
   Вращаются в волшебном калейдоскопе: чиновники, офицеры, юнкера, священники, проститутки, циркачи…
        Раскрывается космос русской жизни: с устремлениями ввысь и низовой грязью, с пьянством и непотребством, с сильным высверками правды и подлинности.
     …пьяная печаль царя Соломона: о! это уже не русская жизнь, конечно, но – так плотно связанная с русской, что плетением языковых кружев будешь очарован.
         Нежная Суамифь! Великая Суламифь!
      Ткётся миф необычайности, и нежность переплетается волокнами с трагедией, не оставляя места иллюзиям.
         Или – только их и представляя суммарно?
      Мелькает пятном «Белый пудель»: многим был знаком с детства самого, советского, когда книги, литература воспринимались самосознанием народа, а не тусовочно-премиальным процессом.
       …маленькая труппа… шарманщик, мальчишка сирота, исполняющий роль акробата, и собачка белеет.
        Белый цвет – как символ надежды, хотя надеяться особенно не на что…
        «Гранатовый браслет» вибрирует нервным натяжением страсти.
   Остро, красным сияют гранаты: словно каждой гранью рассекая душу несчастному влюбленному.
        Счастье невозможно?
        Островки его встречаются в мире…
        Любовь без взаимности словно затягивает в воронку смерти.
   Печально-медово сочится рассказ, очаровывая, мучая сознания, заставляя вспоминать аналогии… пусть из своей жизни.
        Пока неистовством страсти земной растворится «Яма»: детальный срез публичного дома, где образы женщин показаны с такой мелодией любви и сострадания…
        Женька прекрасна: закрученная обстоятельствами, брошенная на дно ямы.
        Все здесь… прекрасно-несчастны, счастливых людей не слишком много у Куприна.
        «Кадеты» тоже тяжелы.
        Реализм жёсток, никакой романтики.
        Сложная жизнь в военном интернате с крепкими традициями не слишком балует вариантами взросления.
        Быт, описанный до мельчайших деталей: колоритными шарами вкатываются в читательскую память…
        Трапеза прозы Куприна сурова.
       Однако: за всеми сгустками боли, страданий, несправедливостей, смертей столь мощно светит сострадание ко всем, столь ярко и яростно дается затаенно мечта о какой-то неведомой, сплошь световой жизни, что становится очевидным, сколь писатель работал на свет, и определяющий саму жизнь.